Страдать и посыпать голову пеплом мне было некогда. Не по характеру, да и жизнь не позволяла. У нас, в деревне, с первых проталин и до поздней осени сплошная череда работ-забот, вплетённых в самую ткань бытия. А зимой — не отдых, а передышка. Нет, не отдых. Война. Война со снегом, что пытается замуровать дом по самые окна. Война с холодом — бесконечная рубка, колка и таскание дров. Война с углём — чёрной, пыльной работой, после которой отмываешься сама и все вокруг до седьмого пота.
Уголь я уже привезла, и с сыном перетаскала в сарай. Дров наколото много, аккуратные поленницы стоят как стены крепости. А вот огород… Теперь двойной огород. Вышла я на край своего участка, упёрла руки в бока и смотрю на это огромное поле. Картошка буйно еще зеленеет ботвой, капуста закручивается в тугие кочаны, помидоры краснеют гирляндами. «И кому столько? — думаю с горечью и досадой. — ПрофЭссор-то ведь всерьёз собирался здесь остаться. Говорил, мечтал… Трактор свой собирал, планы строил. А сам… удочки смотал быстрее, чем лист с календаря сорвать. Даже по грибы осенние не сходил, не полюбовался на золото наших лесов».
Но тут же другая мысль, как спасительная соломинка: «А может, оно и к лучшему? Всё равно чужой человек. Всё равно не наш. Не деревенский. Ветерок подул— и улетел, как пушинка».
Вздохнула, взяла вилы. Подкопала несколько кустов картошки. Клубни высыпались из земли — ровные, крепкие, с тонкой кожицей. Набрала полное ведро. Понесла во времянку. Пока печь топится, почищу, пожарю с лучком на сковороде чугунной. Будет мне скромный, но вкусный ужин. Помидорчики малосольные ... И не надо никого ждать, ни под кого подстраиваться.
Всё к завтрашнему приезду детей было готово ещё с утра. Комнаты проветрены, постели свежие, продукты заготовлены. Утром только вареников налеплю из свежего творога — Саша и Лиза их обожают. Еще лапшички, картошечки сварю с укропчиком ...
Проходя мимо забора соседского участка, по старой, въевшейся привычке, взглянула на дом. Он стоял молчаливый, с тёмными, словно слепыми окнами. Тихий такой. Неслышно было ни стука, ни привычного шума из гаража. Уже две недели прошло. А я всё… Всё будто жду, что оттуда донесётся скрип двери или его голос: «Клаудия, доброе утро! Или добрый вечер !»
- Пора, Клава, пора опять привыкать, — строго сказала я себе вслух. — Привыкать жить в одиночестве. А то размякла, обленилась душой.
Но вчера… Вчера не выдержала. Зашла к нему во двор. Потом в дом. Ключи-то висели на гвоздике в доме, тяжёлые и холодные. В доме пахло пылью и… его одеколоном, едва уловимо. Увидела проигрыватель. Пластинки аккуратной стопкой. Рука сама потянулась. Включила. Иголка, потрескивая, опустилась на винил. Из динамиков полилась та самая мелодия, под которую мы танцевали. «В городском саду играет духовой оркестр…» Воспоминания нахлынули таким тёплым, щемящим валом, что я едва не задохнулась. Слёзы сами покатились по щекам. «Вот же Артист, — прошептала я в пустоту комнаты. — Настоящий. На сцене жизни. Сыграл свою роль и… ушёл за кулисы».
К обеду в субботу, ровно как по расписанию, подкатила машина. Мои горожане! Сердце ёкнуло и запрыгало, как непоседа - мальчишка.
— Лизонька, родная моя! — обняла я свою голубку, осторожно, чтобы не придавить. Она заметно поправилась, округлилась. Личико стало спокойным, умиротворённым. Не девочка уже, а женщина, будущая мать.
—Сынок! — потянулась к Саше, целуя его в щёку, шершавую от небритой щетины. Он пахнет бензином, дорогой и… домом. — Проходите, проходите! Голодные, небось? У меня всё готово, горяченькое.
Пока Саша разгружал машину, таская сумки с гостинцами, а Лиза, смеясь, пошла рвать с дерева наливные груши, я суетилась на кухне, накрывая на стол. Сердце пело тихую, светлую песню. Как же я соскучилась по этому шуму, по этим голосам, по ощущению, что дом наполнен жизнью! По своим деткам соскучилась !
— Ну, рассказывайте, как ваши дела? — потребовала я, когда все уселись и первая волна аппетита немного утихла. Мы пили чай с яблочным пирогом.
— У нас всё отлично! — сияла Лиза, невольно положив руку на округлившийся живот. — Все анализы хорошие. И он… ой, как брыкается! Настоящий футболист! Наверное, мальчик. Такой непоседа!
— Конечно, сын! — с гордостью сказал Саша, обнимая жену за плечи. — Уже мяч гоняет там у мамы! Настоящий богатырь!
— Ой, мальчик, девочка… — махнула я рукой, но внутри всё таяло от счастья. — Главное, чтоб здоровенький был. Крепенький. И… вы ж, надеюсь, на одном не остановитесь? А? — спросила я, глядя на их счастливые, сияющие лица. Любовь между ними была такая осязаемая, что её, казалось, можно было потрогать руками. Она светилась в их взглядах, в каждом прикосновении.
— Годика через три-четыре, — мечтательно сказала Лиза, прислонив голову к плечу мужа. — Да, Саш?
— Ага. А там как Бог даст, — кивнул сын, и в его глазах читалась такая нежность к жене, что у меня снова ёкнуло сердце — на этот раз от радости за него. За них. Долго искал и нашел свою, любимую...
— Правильно, — одобрила я. — Я ещё в силе, помогу! Допивайте чай, покажу, что я уже понашила нашему будущему чемпиону.
И мы погрузились в самое приятное — в разглядывание приданого. Я вынесла свёртки. Лиза ахнула, беря в руки лёгкое, как пух, пуховое одеяльце в ситцевом чехле с зайчиками, крошечные носочки, шапочку с помпоном.
— Мама! Спасибо! Всё такое красивое, тёплое… — в её голосе слышались слёзы умиления.
— Я вот с огородом управлюсь, сошью комплект постельного белья, вышью его красивенько, чтоб и на выписку можно было, — с гордостью говорила я, разворачивая куски ткани, показывая узоры.
— Мам, — перебил меня Саша, выглянув в окно. — А когда картошку копать будем? И… а где Львович? Что-то его не видно.
Вопрос повис в воздухе. Они же не знали. Не знали о той буре, что пронеслась здесь, о моём разочаровании, о его отъезде. О войне...
— Так он… уехал, — сказала я как можно более нейтрально, отворачиваясь к плите, будто проверяя чайник. — Домой. В Москву. Дела у него там срочные появились.
— Как уехал? — удивился Саша. — Он же вроде собирался к трактору ковш делать, чтоб снег чистить. Я ему кучу запчастей разных привозил! Он хоть фаркоп поставил, чтоб прицеп с урожаем таскать?
— Возок сварил. Даже ходовые испытания провёл, — сухо ответила я. — А про остальное… не знаю. Он же городской, Саш. Наверное, скучно ему тут стало. Одиночество, тишина… Не его это. — Помолчала и добавила, переведя разговор: — Вот только куда мне теперь столько картошки? И чеснок, и лук в сарае, фасоль… Кукурузу — скотине, это понятно. А огурцы почти отошли, закрутила, салатов наварила, помидоры, перец, капуста? Я ж ещё и баклажанов насожала! Придётся икру делать, как из кабачков. У вас погреб в гараже готов?
— Мам, всё готово, ты же знаешь, — ответил сын. Они уже вовсю обживали Лизину квартиру, а вторую сдали, чтоб был дополнительный доход.
— Мам, а лук, чеснок, помидоры и картошку мы можем продать, — вдруг оживлённо предложила Лиза. — Саш, загрузим машину, и в понедельник предложим нашим на базе. С доставкой. Думаю, разберут. Своё, деревенское, ведь ценится.
— Правильно! — обрадовалась я. — Вот вам и денежки на коляску хорошую! Или на что там ещё нужно!
Весь день Лиза наслаждалась покоем, дышала воздухом, гуляла по двору, ела прямо с дерева яблоки и груши. А мы с Сашей работали. Я наотрез запретила снохе что-либо делать. «Сиди, отдыхай, дыши. Срок-то у тебя уже не маленький».
Под вечер, когда Лиза прилегла отдохнуть, мы с сыном вышли за двор — он косил траву для коз, я сгребала её в тележку. Работали молча, в такт. И тут Саша остановился, облокотившись на косу.
— Мам, — сказал он тихо, но твёрдо. — Скажи правду. Почему Львович вдруг уехал? Так внезапно.
— Саш… — вздохнула я. — Ты только не волнуйся. И Лизоньке не говори, хорошо? Ей лишние переживания ни к чему.
— Мам! — он повернулся ко мне, и в его глазах читалось не детское уже понимание и тревога. — Поссорились? Ну, вот что ты… Он же хороший мужик был. И пусть городской. Там тоже люди. И… — он запнулся, потом выпалил: — И ты ему нравилась. Как женщина. Я… мы с Лизой так надеялись, радовались за тебя. Думали, что и ты… что у вас может получиться… семья.
— Саша! — резко оборвала я его, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Какая семья?! Что может получиться?! Он же… Артист!
— Как это? — не понял сын.
— А ТАК! — выдохнула я и, оглянувшись на дом, где отдыхала Лиза, тихо, но очень чётко, изложила ему всю историю. Про незваных «гостей», про казино, про его «научный интерес», про рацию, про то, как он всех нас подвёл, поставил под удар.
— Ты только Лизе ни слова! Не пугай её! — закончила я, сжав его руку. — Всё вроде закончилось. Борис говорит, тех «шестёрок» уже в Москве крутят. Там главные шишки вписываться за них не станут. Так что… Может, и Альберта больше не тронут. Он же отдал им все свои «гениальные» расчёты. Вот уж правда — горе от ума. А какой продуманный был, а? Гримировался, перевоплощался! Короче… козёл твой Львович! А ты ...Он хороший. Настоящий. Тьфу на него! Забыли!
— Мам, ну все ошибаются, — попытался вступиться сын, но без прежней уверенности. — Он же не игроман, не шулер по сути. Чистый теоретик, заигрался… А ты… — он посмотрел на меня строго. — Зачем ты полезла туда одна? Могла бы дождаться крестного? А? Что, если бы они… — он не договорил, побледнев.
— Твоего крестного? — фыркнула я с горечью. — Я ему звонила — тишина. А там… там этот профессор с этими волкодавами… Я что, должна была ждать, пока они с ним… разберутся? Ой, всё! — я махнула рукой, чувствуя, как слезы снова подступают, но теперь от злости. — Забыли! Забыли и соседа, и всю эту историю! Не хочу даже думать о нём! Совсем бестолковый! Безмозглый! А если бы вы здесь были? Лиза… она ж могла… — голос у меня дрогнул. — Думать об этом не хочу даже! Я б его сама тогда… — я сжала кулаки. — Всё, Саш. Забудь. Я жила спокойно до него, и дальше теперь буду жить. Одна. Как и положено. Всё будет хорошо.
Я повернулась и с силой начала сгребать траву, стараясь заглушить работой тяжёлые мысли и то щемящее чувство потери, которое, как оказалось, никуда не делось. Оно просто затаилось, прикрывшись прагматичными заботами и гневом.