Я управлялась весь вечер как заводная кукла, как бездушный робот. Руки сами знали, что делать: насыпать курам корм, подоить козу, поросятам дать. Голова же была отдельно — тяжёлый, набитый ватой шар, в котором гудели одни и те же мысли, сталкиваясь и отскакивая от черепной коробки. Ничего не соображала, просто двигалась по накатанной колее. Даже Рэкс, обычно требовательный к ласке, подошёл, ткнулся мокрым носом в ладонь, а я отшатнулась, будто он был из другого, опасного мира.
Потом обмылась в летнем душе под теплой водой — струи били по коже, но не могли смыть липкое чувство горечи и предательства. Вытерлась насухо грубым полотенцем и пошла в дом, повалилась на кровать. Сил не было ни на что. И, что страшнее, — не было и желания. Желания встать, поесть, посмотреть в окно, послушать вечерние звуки, телевизор посмотреть. Всё внутри словно выгорело, оставив после себя серый, холодный пепел.
Телефонный звонок прозвучал в этой тишине как выстрел. Я вздрогнула всем телом, сердце ёкнуло и застучало где-то в горле. Подорвалась, будто меня ударили током.
—Алло?
—Привет, кума! Как ты там, живая?
Голос Веры, звонкий, полный участия, прозвучал нестерпимо громко.
—Вер… Привет. Дааа… нормально, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Решила лечь пораньше. Завтра… дел много.
—Ой, Клава, родная! Мне Борька всё рассказал… — в её голосе послышались и страх, и восхищение. — Ужас какой! И до нас, значит, докатилась эта бандитская рвань! А мы-то думали, это всё там, в телевизоре, в Москвах да Питерах. Ох, Господи, что за времечко-то такое настало!
—Вера, всё уже позади, — сказала я монотонно. — Теперь вот… завтра в милицию. Показания, допросы, расспросы. Теперь, наверное, замучают бумажками.
—Главное, что повязали этих гадов! — с жаром сказала Вера. — А ты, Клавка, молодец! Отчаянная! Настоящая наша, деревенская! Героиня!
—Будешь тут поневоле смелой, — с горечью ответила я. — Когда на твоей земле такое…
—И то правда. Ладно ! Отдыхай. И звони, если что. Чем смогу — помогу.
Повесила трубку.Легла обратно. А сон, будто назло, и не думал приходить. Стоило закрыть глаза, как перед ними вставали страшные картины.
- А вдруг Саша с Лизой были бы здесь? В тот самый момент…-
Мысль была острой как нож. - Лиза ж беременная… Испуг, стресс… могла бы и малыша потерять. А Саша… мой Сашка… он бы точно полез в драку. Не испугался бы их, этих качков. А у них оружие…
По спине побежали ледяные мурашки.
- А если бы уже ребёночек маленький был? Ползал бы тут, на полу… Мало ли что у этих тварей на уме! Они ж и заложников берут, как в кино показывают…
И тут до меня дошло с новой силой.
- А ведь это ещё хорошо, что они меня просто послали… матом, по-хамски. А могли бы… могли бы сразу стрельнуть. У всех же были стволы. Молча пристрелили бы, потом и Альберта забрали… вывезли в лес. Следов бы не нашли… Так и сгинули бы мы в своём «Медвежьем углу», а всем бы и дела не было…
И самое горькое: «А этот… профессор… Артист… Я ж его… как родного уже воспринимала. Всем сердцем поверила. У нас ведь как всегда в деревне жили — сосед ближе родни. Так и было! Я ж кругом, когда старики ещё жили, всех обихаживала — и дрова принесу, и обед сваря, и в баньку свожу… Лекарство, продукты... Как родителей. А он… мог бы предупредить? Шепнуть: «Клава, будь осторожна, могут незваные гости нагрянуть». Нет! Молчал. И Борька… паразит! Знать не хочу обоих! Мужики… — в груди поднялась старая, знакомая обида. — А говорят, бабы — волос длинный, ум короткий. А у них — ни ума, ни волос! Хоть и хвост у соседа… а толку!»
Всю ночь я ворочалась, будто на углях лежала. Тяжёлые, как камни, думы давили на грудь, не давая вздохнуть.
- Учит меня жизнь, учит… а я всё равно — всем верю, всех мне жалко. Дура. Простушка деревенская, которой любой городской шарлатан глаза застит, мозги запудрить может.
С первыми петухами я сбросила одеяло. Чего бока-то мять, напрасно время терять. Выпила чаю — густого, сладкого, почти сиропа, чтобы хоть капля энергии появилась. И пошла косить. Пока роса. Надо ж травки и курочкам, и козочкам. Ритмичные взмахи косы, шелест падающих стеблей, запах скошенного разнотравья — это хоть как-то отвлекало, вводило в подобие транса.
К девяти была готова. Оделась в самое строгое платье — тёмно-синее, почти чёрное, без всяких узоров. Собрала волосы в тугую косу во круг головы. Лицо в зеркале выглядело осунувшимся, с синяками под глазами и жёсткой складкой у рта.
Ровно в девять под окном просигналил Борис. Примчался как на пожар, без опозданий — видно, дело серьёзное. Мы с соседом вышли из своих домов одновременно, словно по команде. Я взглянула на него мельком. Он был в своём том самом костюме, в котором появлялся на пороге в день 8 Марта и на свадьбе. Выглаженный, с белой рубашкой. Словно ехал не на допрос, а на вручение премии или на похороны. Он встретился со мной взглядом, кивнул, пытаясь улыбнуться. Я не ответила. Не кивнула, не моргнула. Просто отвела глаза. Постарел он за ночь страшно. Будто усох, сжался. Высокий, но теперь какая-то жалкая долговязая фигура. Руки длинные, беспомощно болтающиеся. И этот дурацкий хвостик на затылке… - Динозавр засушенный, — с омерзением подумала я. — Тьфу! И правильно — первое впечатление всегда самое верное. Надо было слушать свою первую мысль, а не размякшую душу.
— Я на своей поеду, — сказала я громко, не глядя ни на кого, открывая гараж. — У меня ещё дела в районе.
Выгнала свою старенькую,но верную машину, с грохотом закрыла ворота и, не оглядываясь, тронулась по пыльной дороге. В зеркале заднего вида увидела, как «буханка» Бориса медленно разворачивается и следует за мной.
В районном отделе было шумно, пахло дешёвым табаком, пылью и казёнщиной. Борис, приняв важный вид, первым зашёл к следователю. Мы с Альбертом остались в коридоре на деревянной, протёртой до блеска лавке. Сидели молча, разделённые расстоянием в полметра, которое казалось пропастью. Он сидел, сгорбившись, глядя в пол, теребя длинными пальцами ручки своего потрёпанного портфеля.
— Клаудия… — наконец сорвалось у него, тихо, словно из глубины. — Я… я не хотел, чтобы всё так вышло… Прости…
Мне даже говорить с ним не хотелось. Какая-то свинцовая усталость, навалившаяся ещё вчера, давила сейчас с удвоенной силой. Плечи ныли, веки были тяжёлыми. Я даже не повернула головы. Просто подняла на него взгляд. Не злой, не яростный. Пустой. Отстранённый. Взгляд, которым смотрят на неодушевлённый предмет, на погоду за окном. Он всё понял. Сморщился, будто от удара, и снова уткнулся взглядом в свои ботинки.
Потом была беседа со следователем — молодым, усталым мужчиной в форме. Я рассказывала всё чётко, монотонно, как отбарабанила бы урок. «Видела подозрительных… испугалась за соседа… действовала в состоянии аффекта…» Никаких эмоций. Никаких подробностей про «казино» или «Артиста». Как договаривались с Борисом. Меня отпустили быстро, даже с казённой благодарностью «за проявленную гражданскую позицию».
Я вышла на улицу, вдохнула пыльный, тёплый воздух и… поехала не домой. На рынок. В магазины. Нужно было делать что-то нормальное, живое, обыденное. Купила сладостей — зефира, пастилы, конфет, чтоб дома к чаю было. Потом зашла в отдел тканей. Долго выбирала ситец, ткань на наперник для детской подушки с мишками, нежно-голубой. Купила мулине для вышивки — яркие, сочные нитки. Миткаль еще надо.- подумала безрадостно. Присмотрела несколько метров красивого, струящегося миткаля на комплект для выписки малыша — кипельно - белый. На рынке глаза действительно разбегались от обилия детских вещичек — крохотные комбинезончики, пинетки, шапочки с ушками. Я сжала в руках сумку с тканями.
- Нет, — сказала себе строго. — Потом. В городе куплю. Когда родится. Когда узнаем, кто…
Подумала о коляске. «Из Польши теперь возят коммерсанты … надо будет с детьми обсудить, закажу». Купила себе новые тапки, чтоб во дворе ходить — простые, тёплые, удобные. И по мелочи — шампунь, мыло, порошок.
Домой вернулась с охапкой покупок. Сосед уже был у себя, что-то возился во дворе. Я даже головы не повернула в его сторону. Прошла мимо, будто его и не существовало. Неинтересно. В душе была пустота. Ни злости уже, ни даже жалости. Одно сплошное, холодное безразличие, как в промороженном насквозь доме, где печь давно погасла.
Но под этим безразличием, глубоко внутри, прятался страх. Липкий, чёрный. «А вдруг ещё нагрянут? Чтобы отомстить? Хоть следователь и бодро рапортовал, что «всех этих товарищей передадут в Москву», но ведь у них есть хозяева… Те, кто за ними стоит. А если они решат, что сосед — слабое звено, и приедут снова? И я...я ж помогла ...»
Вот и стала я жить как в окопе. Каждый шорох за забором, каждый стук мотора на дороге заставлял вздрагивать, прислушиваться, подходить к окну. Решила своих кобелей с цепи спускать по ночам. Шарик старый, толку от него чуть, а молодой Рэкс — злой, настоящий охранник. Только глядя на его верные, преданные глаза, думала с горечью: «От пули, пёсик, твои зубы не спасут…»
Неделю мы жили в этом настороженном, тяжёлом перемирии. Тишина была гулкой, неестественной. Я делала вид, что его нет. Он старался не попадаться на глаза. А потом, однажды под вечер, он постучал в дверь времянки, где я как раз закручивала компот.
Вошел. Стоял на пороге, не решаясь шагнуть дальше. Лицо было серым, осунувшимся окончательно.
—Клаудия… — начал он, и голос его дрогнул. — Я уезжаю. Сегодня.
Я не обернулась, продолжая укладывать ягоды в банку.
—Вот ключи, — он положил на край стола знакомую связку — от дома, от сарая, от калитки. — Дом… можешь пользоваться, если надо. Огород… делай с ним что хочешь. И… прости. Если сможешь когда-нибудь.
Он помолчал, будто ждал, что я хоть что-то скажу. Но я молчала, спиной к нему, и моё молчание было громче любых слов. Он тихо вздохнул, развернулся и вышел.
Только тогда я подошла к окну. Увидела, как Борис на своей «буханке» уже ждёт у ворот. Альберт вынес свои те самые, памятные баулы и «челночницы», с которыми явился когда-то морозной ночью. Забросил их в кузов. Сам сел на пассажирское сиденье. Борис что-то сказал ему, хлопнул по плечу. Машина тронулась, подняла облако пыли и скрылась за поворотом дороги.
Я стояла у окна, держа в руке влажное полотенце, и смотрела на пустую дорогу. Времянка наполнилась гулом тишины, нарушаемой лишь тиканьем часов и шипением кипящих на плите банок. Осталась одна. Снова одна. Только теперь одиночество это было другим — не привычным и почти уютным, а пронзительно-громким и… предательски пустым.