Глава 2. Похороны
Сергей молчал. Прикурил новую сигарету от окурка старой, затянулся так глубоко, словно хотел вдохнуть весь дым разом.
— Объясни, — сказал Михаил.
— Не здесь.
— А где?
Брат кивнул в сторону сарая — тёмная громада в глубине двора, за яблонями.
Они прошли по тропинке. Под ногами хрустела замёрзшая грязь. Сергей отодвинул щеколду, толкнул дверь. Внутри пахло соляркой, старым деревом и мышами. Брат щёлкнул выключателем — загорелась тусклая лампочка под потолком.
Верстак отца. Полки с инструментами. Старый мотоцикл «Урал», накрытый брезентом. Здесь ничего не изменилось за тридцать лет.
Сергей прошёл в угол, сдвинул несколько досок, достал жестяную коробку из-под печенья. Руки по-прежнему дрожали.
— Вот.
Он открыл коробку. Внутри лежали бумаги — пожелтевшие листы, исписанные мелким почерком.
— Это отцовское. Я нашёл месяц назад, когда крышу чинил. Он спрятал на чердаке, за стропилами.
Михаил взял верхний лист. Почерк отца — он узнал бы его где угодно. Ровные, чёткие буквы, с характерным наклоном влево.
«12 марта 1994. Сегодня был на собрании. Хромов объявил о реорганизации. Списки составляет Зина. Я посмотрел черновик — там нет Карповых, нет деда Митрича, нет…»
Дальше шёл столбец фамилий. Двадцать три фамилии.
— Отец вёл записи, — сказал Сергей. — Всё фиксировал. Кого включили в списки пайщиков, кого нет. Кому сколько земли досталось. Он понял, что Хромов мухлюет. И мать ему помогала.
Михаил перевернул страницу.
«15 марта. Разговаривал с Зиной. Она сказала — не лезь. Это не твоё дело. Я спросил — а чьё? Она не ответила. Вечером приходил Хромов. Они закрылись на кухне, говорили час. Я слышал, как он сказал: «Тебе тоже достанется». Зина ответила: «Я знаю».
Внутри похолодело.
— Ты хочешь сказать…
— Да, — Сергей перебил. — Мать была в доле. Она помогала Хромову составлять фальшивые списки. За это получила землю — шестнадцать гектаров лучших угодий. Отец узнал и хотел всё рассказать в прокуратуре.
— А через неделю погиб.
— Через девять дней. Двадцать четвёртого марта. «Несчастный случай на ферме». Балка упала на голову.
Михаил опустился на перевёрнутый ящик. Ноги не держали.
Тридцать лет. Тридцать лет он думал, что отец погиб случайно. Что мать — жертва, которая тащила семью в одиночку. А оказывается…
— Почему ты мне раньше не сказал? Когда нашёл?
Сергей отвёл глаза.
— Потому что боялся. Думал — может, отец ошибался. Может, это всё… — он махнул рукой. — Но потом я начал копать. Поговорил с людьми. С теми, кто ещё помнит. И понял — всё правда.
— И мать об этом знала?
— Мать… — Сергей помолчал. — Месяц назад я показал ей эти бумаги. Спросил напрямую — это правда? Она побелела как мел. Потом сказала: «Сожги это. Немедленно». Я отказался. Мы поругались. Она кричала, что я всех погублю. А через три недели — умерла.
В сарае было холодно, но Михаил этого не чувствовал. Только гул в голове и тошнотворное понимание, что мир, который он знал, рушится.
— Ты думаешь, её убили из-за этих бумаг?
— Я думаю, она кому-то рассказала. Может, самому Хромову. А он решил, что мёртвая мать — надёжнее живой.
— Это… — Михаил покачал головой. — Это просто догадки. У тебя нет доказательств.
— Есть. — Сергей полез в карман, достал мятую бумажку. — Я забрал у матери из тумбочки, после того как её увезли. Рецепт на дигоксин. Сердечное лекарство. Только мать его никогда не принимала — она пила другое, от давления. А этот рецепт выписан два месяца назад. И знаешь, кто его выписал?
Михаил взял бумажку. Неразборчивая подпись врача, печать.
— Фельдшер наш, Семёнов. Он у Хромова под каблуком. Его сын в полиции работает, хромовский человек.
— Дигоксин… — Михаил вспомнил. Читал где-то. — Это же можно передозировать? И будет похоже на сердечный приступ?
— Именно. Если давать понемногу, каждый день, в течение нескольких недель — сердце откажет. И никто ничего не докажет.
Собака снова залаяла — далеко, на другом конце посёлка. Лампочка мигнула, на секунду погрузив сарай во тьму.
— Хорошо, — сказал Михаил медленно. — Допустим, ты прав. Допустим, мать убили. Зачем тебе я?
Сергей посмотрел на него в упор.
— Потому что я один не справлюсь. Хромов — это не просто человек. Это вся Дубровка. Полиция, администрация, суд — всё его. Мне не к кому пойти. А ты… — он запнулся. — Ты другой. Ты выбрался отсюда. У тебя деньги, связи. Ты можешь позвонить кому-то в Москве, найти журналистов, адвокатов…
— Я двадцать лет тебя не видел. Ты двадцать лет молчал, когда меня топили. А теперь я должен помогать?
Сергей опустил голову.
— Я знаю. Я был трусом тогда. Мать сказала — молчи, иначе хуже будет. И я послушался. А потом ты уехал, и… — он замолчал, провёл рукой по лицу. — Не было дня, чтобы я об этом не жалел. Но изменить уже ничего нельзя.
Михаил смотрел на брата. Обрюзгший, сломленный, с трясущимися руками. Двадцать лет назад Серёга был другим — сильный, молчаливый, надёжный. Или так только казалось?
— Мне нужно подумать.
— Только думай быстро. — Сергей убрал бумаги обратно в коробку, спрятал под досками. — После похорон Хромов придёт на поминки. Как добрый сосед. Будет соболезновать, руки жать. Скотина.
Они вышли из сарая. Холодный воздух обжёг лёгкие.
— Ещё кое-что. — Сергей остановился у крыльца. — Мой сын, Денис. Он работает охранником в «Ниве». У Хромова. Не говори ему ничего. Он… он не поймёт.
— Твой собственный сын работает на человека, который, по-твоему, убил его бабушку?
Сергей поморщился.
— Денис не знает. И я не хочу, чтобы знал. Пока.
Михаил ничего не ответил. Поднялся на крыльцо, вошёл в дом.
В комнате с гробом горела свеча. Мать лежала всё так же — маленькая, неподвижная, с восковым лицом. Теперь Михаил смотрел на неё иначе. Не как на жертву, а как на соучастницу.
Что ты наделала, мама? Что ты наделала?
Утро пришло серое, промозглое. Небо затянуло тучами, с крыши капало.
К девяти часам собрались люди. Соседи, знакомые, какие-то женщины в чёрных платках, которых Михаил не помнил. Пришёл священник — молодой, с жидкой бородкой и бегающими глазами. Быстро отчитал молитву, окропил гроб, получил конверт от Натальи и исчез.
Гроб вынесли во двор. Погрузили в катафалк — обшарпанную «Газель» с облупившейся надписью «Ритуал».
Кладбище находилось за посёлком, на холме. Ехали минут десять по разбитой дороге. Михаил сидел в машине Сергея — старой «Ладе», которая дребезжала на каждой кочке.
— Хромов приедет? — спросил он.
— Уже здесь.
Сергей кивнул на чёрный «Лэнд Крузер», припаркованный у ворот кладбища. Рядом стояла группа людей в тёмных пальто.
Михаил вышел из машины. Огляделся.
Кладбище было старое, заросшее. Кресты, оградки, покосившиеся памятники. На многих могилах — искусственные цветы, выцветшие до белизны. Кое-где — свежие венки.
От группы у «Крузера» отделился мужчина и пошёл к ним. Высокий, грузный, в дорогом пальто. Лицо круглое, мясистое, с маленькими глазами. На губах — сочувственная улыбка.
Хромов.
Михаил узнал его сразу, хотя видел в последний раз двадцать лет назад. Тогда Хромов был председателем совхоза, сейчас — глава администрации. Изменился мало: поседел, раздался в плечах, но взгляд остался тот же — цепкий, оценивающий.
— Михаил Андреевич, — Хромов протянул руку. — Соболезную. Зинаида Павловна была замечательным человеком. Вся Дубровка её уважала.
Рукопожатие было крепким, уверенным. Михаил заставил себя не отдёрнуть руку.
— Спасибо.
— Двадцать лет тебя не было. Слышал, у тебя бизнес в Москве?
— Транспортная компания.
— Молодец. — Хромов хлопнул его по плечу. — Выбился в люди. Не то что некоторые.
Взгляд скользнул в сторону Сергея, который стоял поодаль с Натальей. В этом взгляде мелькнуло что-то — презрение? Или угроза?
— На поминки зайду, — добавил Хромов. — По-соседски. Помянем Зинаиду Павловну как положено.
Он кивнул и отошёл к своим.
Михаил смотрел ему вслед. Сердце билось тяжело, гулко.
Если Сергей прав, этот человек убил их мать. И их отца. И теперь стоит здесь, у её могилы, и выражает соболезнования.
Гроб опустили в яму. Священник снова что-то пробормотал. Полетели комья земли — глухой стук о крышку. Женщины заголосили. Сергей стоял с каменным лицом, только желваки ходили под кожей.
Михаил бросил горсть земли. Холодной, сырой.
Прощай, мама. Кем бы ты ни была на самом деле.
На поминки набилось человек сорок.
Столы накрыли в большой комнате — вынесли гроб, сдвинули мебель, поставили лавки. Наталья с помощницами таскала блюда из кухни. Пахло варёной картошкой, солёными огурцами, котлетами.
Люди ели, пили, вспоминали покойную. Михаил сидел во главе стола, как старший сын, и кивал. Слушал истории про мать, которую он, оказывается, совсем не знал. Зинаида Павловна помогла тому, подсказала этому, выручила третьего. Святая женщина, царствие ей небесное.
А ещё она помогла украсть землю у половины посёлка. И, возможно, знала, кто убил её мужа.
К третьему часу Михаил перестал чувствовать вкус водки. Пил как воду — рюмку за рюмкой.
Хромов сидел напротив, рассказывал что-то про агрохолдинг, про новые инвестиции, про светлое будущее Дубровки. Люди слушали, кивали. Хозяин.
Рядом с Хромовым — молодой мужчина. Темноволосый, с резкими чертами лица. Игорь, догадался Михаил. Сын. Тот самый, который ведёт переговоры с московскими инвесторами.
Игорь поймал его взгляд. Улыбнулся. Улыбка не дошла до глаз.
— Говорят, вы надолго? — спросил он через стол.
— Не решил ещё.
— Дела в Москве ждут, наверное?
— Наверное.
Игорь кивнул, отвернулся. Но Михаил чувствовал — за ним наблюдают. Оценивают.
Ближе к вечеру народ стал расходиться. Хромов поднялся, пожал руки, снова выразил соболезнования. Перед уходом задержался у Михаила.
— Если надумаешь задержаться, — сказал он негромко, — заходи. Поговорим. О матери, о прошлом. Много чего вспомнить можно.
В голосе — намёк. Или предупреждение?
— Спасибо за приглашение, — ответил Михаил ровно. — Подумаю.
Хромов ушёл. Игорь — за ним.
Наталья собирала посуду. Сергей курил у окна, глядя в темноту. В комнате остались только свои.
— Пойдём, — сказал Сергей, не оборачиваясь. — Нужно договорить.
Они вышли во двор. Ночь была такой же глухой, как вчера. Ни звёзд, ни луны.
И тогда Михаил услышал.
Сначала — скрип калитки. Потом — шаги. Быстрые, уверенные. Кто-то шёл к ним от дороги.
Сергей обернулся.
Из темноты вышел парень. Высокий, широкоплечий, в куртке с капюшоном.
— Денис? — Сергей нахмурился. — Ты чего?
Парень остановился. В свете из окна его лицо было жёстким, злым.
— Это правда? — спросил он глухо. — То, что ты говорил матери? Про бабку? Про Хромова?
Сергей побледнел.
— Откуда ты…
— Неважно откуда. Отвечай: это правда?
Повисла тишина.
Михаил смотрел на племянника, которого видел впервые в жизни. Двадцать три года. Работает на Хромова. И только что узнал то, чего не должен был знать.
Сергей открыл рот, чтобы ответить.
И в этот момент где-то в посёлке взвыла сирена.