Глава 1. Возвращение
Автобус остановился у покосившегося навеса с выцветшей табличкой «Дубровка». Михаил поднялся с продавленного сиденья, забрал с полки спортивную сумку и двинулся к выходу. Водитель, грузный мужик в засаленной куртке, проводил его взглядом, но ничего не сказал.
Ноябрьский ветер ударил в лицо — сырой, с запахом прелой листвы и дыма. Михаил застегнул пальто до горла. Московское, кашемировое — здесь оно смотрелось нелепо, как бриллиантовые запонки на трактористе.
Двадцать лет.
Он огляделся. Остановка почти не изменилась: тот же бетонный короб с облупившейся краской, та же лавочка, на которой они с Серёгой когда-то ждали школьный автобус. Только тополя вымахали вдвое, и асфальт весь пошёл трещинами, словно пересохшая земля.
От остановки до материнского дома — пятнадцать минут пешком. Михаил знал эту дорогу наизусть. Мимо сельпо, мимо клуба, через площадь с памятником, потом направо, в переулок. Ноги помнили каждый поворот, каждую выбоину.
Но идти не хотелось.
Он достал телефон. Две полоски связи, сообщение от дочери: «Пап, ты доехал?» Набрал ответ: «Да, всё нормально» — и убрал телефон в карман, не дожидаясь её реакции. Алиса переживала. Ирина, бывшая жена, когда узнала, куда он едет, только хмыкнула в трубку: «Совесть проснулась?»
Может, и проснулась.
Михаил закинул сумку на плечо и пошёл.
Сельпо обзавелось пластиковой вывеской «Продукты 24» — враньё, конечно, работали они максимум до восьми. Клуб стоял с заколоченными окнами. На площади памятник Ленину лишился руки — культя торчала ржавой арматурой. Вокруг постамента кто-то набросал пивных бутылок.
Люди попадались редко. Женщина с коляской у аптеки. Старик на велосипеде. Двое парней у магазина — посмотрели на Михаила, переглянулись, один что-то сказал другому. Засмеялись.
Узнали? Или просто чужак бросается в глаза?
Он свернул в переулок.
Дом матери стоял третьим от угла — бревенчатый, с зелёной крышей и резными наличниками. Отец вырезал эти наличники сам, Михаил помнил — стружка летела из-под ножа, пахло свежим деревом, мать ругалась, что весь двор засыпал. Это было ещё до всего. До того, как отца нашли на ферме с проломленной головой. До того, как мать замкнулась и перестала смотреть ему в глаза. До того, как Михаила обвинили в краже, а Серёга промолчал на собрании, хотя знал правду.
Наличники посерели, краска облупилась, один угол подгнил. Но дом стоял.
У калитки курил мужчина в тёмной куртке. Михаил не сразу узнал брата — Серёга раздался, обрюзг, под глазами залегли тени. Сорок восемь, а выглядел на все шестьдесят.
— Приехал, — сказал Сергей. Не вопрос, не приветствие — констатация.
— Приехал.
Они постояли молча. Серёга затянулся, выпустил дым в сторону.
— Мать в доме. Завтра похороны. Народу придёт много.
— Я не за тем приехал, чтобы народ считать.
Брат усмехнулся.
— А за чем? Совесть замучила?
Вторая за день. Михаил не ответил. Толкнул калитку, прошёл по дорожке к крыльцу. Ступени скрипнули под ногами — раньше скрипела только третья, теперь все.
В сенях пахло чем-то кислым — квашеной капустой, плесенью, старостью. Михаил остановился у двери, положил ладонь на ручку. Двадцать лет он сюда не входил. Переводил матери деньги каждый месяц — сначала немного, потом больше, когда бизнес пошёл в гору. Она ни разу не позвонила, чтобы поблагодарить. Он ни разу не позвонил, чтобы спросить, как дела.
Дверь открылась.
На пороге стояла женщина — невысокая, полная, с усталым лицом. Наталья, жена Серёги. Михаил видел её один раз, на их свадьбе, двадцать два года назад. Тогда она была тоненькой девчонкой с русой косой. Сейчас — располневшая тётка в чёрном платье.
— Проходи, — сказала она. — Чего стоишь.
В голосе — ни тепла, ни враждебности. Просто усталость.
Михаил вошёл.
Гроб стоял в большой комнате, на табуретках, покрытых белой тканью. Мать лежала маленькая, высохшая, с восковым лицом. Михаил не сразу узнал её — в памяти осталась другая женщина, крепкая, с тяжёлым взглядом и поджатыми губами. Эта, в гробу, была похожа на сломанную птицу.
Он подошёл ближе. Посмотрел.
Ничего не почувствовал.
Это пугало больше всего — пустота. Двадцать лет он готовился к этому моменту, придумывал, что скажет, что почувствует. Злость? Облегчение? Скорбь? А вышло — ничего. Как будто смотришь на чужого человека.
— Сердце, — сказал Сергей из-за спины. Михаил не слышал, как брат вошёл. — Врач сказал, инфаркт. Она последний месяц жаловалась, но к врачу не шла. Ты же её знаешь.
Знал. Мать никогда не жаловалась. Никогда не просила о помощи. Тащила всё сама — после смерти отца, после того как совхоз развалился, после того как младший сын уехал и не вернулся.
— Когда это случилось?
— Позавчера. Утром. Наталья зашла — а она уже. На кухне, у стола.
Михаил кивнул. Отвернулся от гроба.
— Мне бы вещи бросить. Я в гостинице остановлюсь.
— Какая гостиница, — Наталья появилась в дверях с чайником в руках. — Здесь останешься. Комната твоя, как была.
Моя комната. Михаил вспомнил — маленькая, с окном во двор, с продавленной кроватью и письменным столом, за которым он делал уроки. Интересно, мать что-нибудь там изменила за двадцать лет?
— Ладно, — сказал он. — Спасибо.
Наталья пожала плечами и ушла на кухню.
Вечером приходили люди. Соседки, знакомые, какие-то дальние родственники, которых Михаил не помнил. Все смотрели на него — кто с любопытством, кто с плохо скрытой неприязнью. Шептались за спиной. Он ловил обрывки: «...приехал всё-таки...», «...столько лет носу не казал...», «...говорят, в Москве большой человек...»
Большой человек. Транспортная компания, двадцать грузовиков, офис на Щёлковской. Не олигарх, но и не нищий. Хватило на то, чтобы бывшая жена получила квартиру при разводе, а дочь — на всё, что захочет.
Михаил сидел в углу, пил чай, который давно остыл, и молчал. Говорить не хотелось. Да и не с кем — люди обходили его стороной, словно он был заразный.
Ближе к ночи народ разошёлся. Наталья гремела посудой на кухне. Сергей вышел курить во двор. Михаил остался один в комнате с гробом.
Он смотрел на мать и пытался понять — что она чувствовала все эти годы? Жалела, что не защитила его тогда, на собрании? Или считала, что правильно сделала? Он ведь так и не узнал правды. Кто украл те деньги со склада. Почему все показали на него. Почему мать — мать! — не сказала ни слова в его защиту.
Теперь уже не узнает.
Хлопнула дверь. Сергей вернулся, пахнущий табаком и холодом.
— Выйдем, — сказал он тихо. — Разговор есть.
Они вышли на крыльцо. Ночь навалилась — беззвёздная, глухая. Где-то брехала собака. В соседнем доме горело одно окно.
Сергей закурил. Руки у него подрагивали.
— Слушай, — начал он и замолчал.
Михаил ждал.
— Я должен тебе кое-что сказать. — Сергей затянулся, выпустил дым. — Про мать.
— Что?
Брат помолчал. Огонёк сигареты дрожал в темноте.
— Она не сама умерла.
Михаил почувствовал, как внутри что-то сжалось.
— В смысле?
— В прямом. — Сергей обернулся, посмотрел на брата. В глазах — страх. Настоящий, животный страх. — Её убили, Миша. Я знаю кто. И мне нужна твоя помощь.
Собака смолкла. Тишина навалилась — плотная, душная.
Михаил хотел спросить: «Ты пьян?» Хотел сказать: «Это бред». Но промолчал.
Потому что в голосе брата не было ни капли сомнения.