Чего ждёт Владимир (Диди) и его приятель Гого не знает никто. Оба
словно завязли во времени, пригвождённые к одному месту ожиданием Годо, встреча с которым, по их мнению, внесёт смысл в их существование и избавит от угроз враждебного окружающего мира.
Однозначной трактовки у пьесы нет. Нет её и в жизни. Кто такой Годо: американский бог или русский Старый Новый год – непонятно.
Тем более что Владимиров в жизни два. А Годо всё ни одного.
Гого (Эстрагон) устаёт от вялотекущей склоки низкой интенсивности (собачась, Годо они ежедневно ждут назавтра) и уходит, но на другой день является не Годо, а Гого, побитый толпой мировой общественности.
В пьесе ждунов навещают некие Поццо и Лаки, аллегория англосаксов, они ведут вокруг унылой парочки свои церемониальные пляски (буквально), а потом отбывают восвояси и возвращаются «после выборов»: не узнают никого и не узнаваемы сами. Очевидно, что Лаки (счастливчик-англичанин) был некогда наставником поцца-американца, а потом стал в подчинение силе. То есть, прямо: был рабовладельцем, а теперь сам на привязи. Несмотря на это, он, как право имеющий, раздаёт от себя пинков незалежному нищеброду (который хотел по глупости принять в нём участие в духе битый небитого везёт) и всячески дорожит привилегией быть единственным слугой на верёвке у властительного главаря: всё имущество Поццо находится в прямом смысле в руках Лаки и ещё неизвестно, кто к кому привязан больше. Брошенную ему обглоданную кость он, конечно, отвергает, зато её начинает грызть нищий Гого, с подобострастным английским акцентом нахваливая негодяя. Щедрый Поццо обещает незалежному пятак, но даёт полушку. Тот доволен. Бедно, но на свой счёт прозябающий Владимир тихо и безуспешно стыдит всех.
По возвращении онемевший англичанин-поводырь (в первое пришествие он нёс социал-религиозную спортивную ковид-чушь, свойственную международным организациям) ведёт ослепшего американца, и теперь уже не ясно: то ли хозяин верёвку держит, то ли за неё держится. Беспомощный Поццо падает и взывает о помощи ко всему человечеству (снова суля пятак), но добивается лишь того, что Владимир даёт ему в морду. Мелочный Гого (нет, это, прах побери, реально гениально!) находит и бьёт ногой лежачего Лаки, но плановая перемога оборачивается ганьбой: у глухонемого счастливчика чугунные яйца. В конечном счёте больные повязанные взаимной ненавистью операторы вселенной, падая и стеная, уходят в направлении следующего кризиса. А свободные на все четыре стороны, здоровые на своих двоих и умственно полноценные герои прикованы ожиданием своего Годо так, что вообще не могут сойти с места, которое и само находится на чужой территории, куда их занесло, очевидно, далёкое прошлое – поиграть в тамошние чужие игры. Где выиграть нельзя, остаться при своих тоже нельзя, – нельзя даже выйти из игры.
В. теперь уже поздно отчаиваться, вот что я тебе говорю. Раньше нужно было думать, году в 1900-м.
...
Э. – Ничего не поделаешь.
В. – Я тоже начинаю так думать. Я всю жизнь сопротивлялся этой мысли, говорил себе: Владимир, будь умницей, еще не все потеряно – и снова рвался в бой.
На таких раскладах Диди и Гого собираются на днях повеситься, но качественные верёвки обложены вторичными санкциями и доступны только счастливчику Лаки. Оба остаются ждать решалу Годо.
Ну, как-то так. Пьеса была написана ирландским протестантом по-французски в конце 40-х, когда послевоенные расклады для зрячих французов проявились уже во всей красе. С одной стороны, это было время исправления перехлёстов неистовых 20-х – 30-х, но произошло всё с переборхесом. С тех пор всё движется по кругу: в кольце времени. Радоваться можно лишь тому, что не мы одни родились, чтоб Кафку сделать былью.
Полбеды, если бы Годо был продуктом воображения Владимира. Вторая половина беды, если бы Годо был продуктом воображения Беккета. Но ждунам о нём, как внешнем арбитре, который как бы спасёт, рассказывает мальчик на побегушках. Посыльный. Посланец. Ангел. Англ. (Ну, шутка...)
Но продолжать жить ежедневно в ожидании счастья завтра спустя 80 лет?
Вообще, в жизни ожидать можно. Если есть какое-то конкретное ожидание. А если ожидание и есть цель, то диалоги низкой интенсивности могут продолжаться без конца.
Э. – Ну что, идём?
В. – Подними брюки.
Э. – Что?
В. – Подними брюки.
Э. – Снять брюки?
В. – ПОДНИМИ брюки.
Э. – Ах, да.
Он поднимает брюки.
Молчание.
В. – Ну что, идём?
Э. – Идём.
Они не двигаются.
ЗАНАВЕС