Новый год опустился на деревню тихо, словно пушистое белое одеяло, укрывшее дома, огороды и скрипучие заборы. В домике Кристины пахло мандаринами и выпечкой: Алёна, с закатанными рукавами и мукой на кончике носа, колдовала над холодцом, а на столе уже красовался салат «Оливье», приготовленный по бабушкиному рецепту, с солёными огурцами, а не с маринованными, как у некоторых «новаторов».
Они сидели за накрытым столом, пили чай из старинных чашек с золотым ободком, вспоминали смешные случаи из прошлого. Кристина ловила себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует не гнетущее одиночество, а простую, человеческую близость. Смех Алёны, её размашистые жесты, запах домашней еды, всё это создавало ощущение уюта, которого так не хватало в последние годы.
Когда часы пробили полночь, они обнялись, чокнулись бокалами с яблочным соком, потому что решили встретить Новый год трезво, и вышли на улицу.
Ночь пылала огнями и весельем. Посреди единственной более‑менее расчищенной улицы деревенские лепили снеговиков, их морковные носы и угольные глаза ярко выделялись в темноте. Группа подростков с визгом затеяла снежковую битву: комья снега летали в воздухе, попадая то в забор, то в случайного зрителя. Взрослые, смеясь, уворачивались, а кто‑то и сам подхватывал игру, бросая ответный снаряд.
Предприимчивая Зинаида Петровна, продавец из магазина, вынесла прямо на мороз стол, заставленный лёгкой закуской: бутербродами с селёдкой, варёными яйцами, солёными грибочками. Рядом стояли бутылки «для сугреву», скромная подборка горячительного, от настойки до полусладкого вина. Из переносной колонки лилась музыка, то лихая плясовая, то старые новогодние песни, которые тут же подхватывали хором.
Смех, крики, звон бокалов, скрип снега под ногами: всё сливалось в единый, радостный гул, в пульсирующий ритм праздника. Кристина смеялась вместе со всеми, шутила, отвечала на приветствия соседей, но её взгляд то и дело скользил по знакомым и незнакомым лицам, невольно выискивая в толпе высокую, крепкую фигуру в стеганной телогрейке.
Где же Иван? Почему его нет? — думала она, чувствуя, как в груди зарождается лёгкая тревога. — И Николай тоже… Странно.
На обратном пути они шли по узкой тропинке, утоптанной в глубоком снегу. Луна освещала путь, превращая сугробы в серебристые холмы, а тени от заборов в причудливые силуэты. Алёна неожиданно притихла, замедлила шаг. Она подняла голову, глядя в звёздную высь, где мерцали холодные, острые огоньки, и вдруг тихо призналась:
— Знаешь, я несколько лет подряд на Новый год загадывала одно и то же желание. Открыть своё кафе. Не просто пекарню, как вот сейчас в «Науме» работаю, а настоящее, уютное кафе. Чтобы там была и выпечка, и хорошие горячие блюда. Чтобы люди приходили туда отмечать дни рождения, свадьбы… Чтобы это было место, куда хочется возвращаться.
Она замолчала, словно боясь выдать слишком много. Ветер тронул её волосы, выбившиеся из‑под шапки, и унёс слово «мечта» в ночную тишину.
Кристина была искренне удивлена. Она знала Алёну с пелёнок, всегда видела в ней вечный двигатель: энергичную, легкомысленную, чуть бравадную. Алёна казалась человеком, живущим здесь и сейчас, без далекоидущих планов. И это откровение открыло её с совершенно новой стороны.
— Почему же в этот раз не загадала? — осторожно спросила Кристина, чувствуя, что за этим вопросом скрывается что‑то большее.
Алёна пожала плечами, но в её глазах мелькнуло что‑то горькое, почти уязвимое.
— Потому что… устала надеяться. Я так расстроилась, что даже загадывать не стала. Загадала кое‑что другое, сиюминутное. А кафе… оно так и останется несбыточной мечтой.
Кристина молча взяла подругу за руку. Холодные пальцы Алёны дрогнули в ответ.
— Ты же знаешь, — тихо сказала Кристина, — мечты не исчезают. Они просто ждут своего часа.
Алёна слабо улыбнулась, но в этой улыбке не было прежней беззаботности.
— Может быть. Но ждать уже тяжело.
Они шли дальше, оставляя за собой два ряда следов на свежем снегу. Вдали, за оградами и сараями, ещё слышались отголоски праздника — смех, музыка, звон бокалов. Но здесь, на тихой тропинке, время словно замедлило ход, давая им возможность почувствовать то, что обычно пряталось за весельем и болтовнёй.
Кристина вдруг подумала о том, что у каждого из них своя мечта, свой груз, свои страхи. У Алёны кафе, у неё что‑то неуловимое, что‑то связанное с тем странным ощущением силы, которое она почувствовала, когда её палец сам собой двинулся по карте.
Может, мечты — это не просто желания? Может, это путь?
В доме было тепло, пахло мандаринами и остывшим чаем. Они разделись, повесили мокрые шарфы на батарею, сели у окна. За стеклом медленно кружились снежинки.
— Слушай, — вдруг сказала Алёна, глядя на падающий снег. — А ты сама… о чём ты мечтаешь?
Кристина задумалась. Она никогда не формулировала это вслух. Но сейчас слова сами пришли к ней.
— Я хочу… — она запнулась, подбирая нужное выражение, — хочу понять, кто я. Что могу. Хочу перестать бояться того, что чувствую.
Алёна посмотрела на неё внимательно, без улыбки, без шутки. В её взгляде читалось понимание.
— Значит, мы обе ждём своего часа, — сказала она наконец. — Ты чтобы узнать себя, я чтобы открыть кафе.
*****
Канун Рождества опустился на деревню, окутав её морозной тишиной и серебристым сиянием свежевыпавшего снега. Но в доме Кристины царило совсем не безмолвие. Здесь звенел смех, переливались голоса, пахло корицей, ванилью и горячим чаем.
Кристина, Алёна и ещё несколько девушек из Заречного собрались шумной, весёлой компанией. Решение было принято единогласно: «Гадать нужно в доме у ведьмы!» — заявили они со смехом. «Ведьмой» Кристину называли беззлобно, почти с нежностью, как прозвищем, вошедшим в обиход. В этом не было ни зависти, ни страха, лишь суеверный интерес и лёгкое озорство, словно игра в старинную сказку.
Девчонки захватили с собой угощения: пироги с брусникой, пряники, мёд в маленьких баночках, а также напитки от клюквенного морса до домашнего вина. Вскоре в доме стоял оглушительный гомон: кто‑то рассказывал анекдот, кто‑то пытался напеть забытую песенку, кто‑то смешивал коктейли из того, что нашлось в холодильнике.
Ближе к полуночи, набравшись смелости и веселья, девушки решили погадать на суженого старинным способом с сапогом. С громким хохотом они вывалились в сени, а оттуда на крыльцо, где под ногами хрустел снег, а морозный воздух обжигал лёгкие.
— Кто первый?! — кричали они, толкаясь и смеясь.
— Я, я! — вызвалась одна из девушек, Ленка. Она зажмурилась, размахнулась и что есть мочи швырнула свой сапог за ворота в тёмную глубь ночи.
Раздался не ожидаемый стук о дорогу, а сдавленное, человеческое «Ой!». Девушки в ужасе выбежали за ворота. Из темноты, потирая плечо и слегка ковыляя, возникла знакомая сухопарая фигура.
— Дед Матвей! — ахнули все хором.
Старик, освещённый тёплым светом из окна, смотрел на них с философским недоумением. В руке он держал злополучный сапог. Его седые усы дрогнули, а глаза под кустистыми бровями блеснули.
— Ну что, девоньки, женихов ищете? — прокаркал он, подходя к калитке. — Жених из меня, можно сказать, никудышный. Колченогий, ворчливый. А ежели кто задумает за меня замуж выйти, так, скажем, ради наследства… — он сделал паузу, оглядел притихших девушек, — …так и наследство‑то у меня не ахти какое. Изба, дышащая на ладан, да пара сараев, в которых ветер гуляет. Подумайте хорошенько.
Девушки, сначала испуганные, теперь давились от смеха, извиняясь перед стариком. Он, фыркнув, протянул Ленке сапог и, бормоча что‑то про «молодость‑глупость», заковылял прочь в темноту.
Кристина наблюдала за этой сценой, тоже смеясь, но внутри её тянуло к чему‑то более тихому, серьёзному. Смех подруг, звон посуды, всё это казалось ей вдруг поверхностным, как рябь на воде. Она чувствовала, как в груди нарастает странное, тягучее ожидание, будто должно произойти что‑то важное.
Когда все вернулись в дом, гадания стали ещё более шумными: кто‑то вытаскивал из мешка предметы, пытаясь угадать будущее, кто‑то жег бумагу и вглядывался в тени на стене. Кристина отошла к окну. Она отлила от свечи воск в миску с холодной водой.
Плавясь, воск стекал по фитилю, капал в воду с тихим шипением. Кристина внимательно всматривалась в застывающие капли, пытаясь разглядеть в них знаки. Но сколько бы она ни пыталась, сколько ни вглядывалась, ничего, кроме бесформенных, ничего не значащих пятен, у неё не выходило.
«Почему? — думала она, чувствуя, как внутри нарастает лёгкая тревога. — Почему я не вижу ничего? Или… может, будущее просто не хочет открываться мне таким способом?»
Она подняла глаза на подруг: Алёна, раскрасневшаяся от смеха и тепла, показывала всем, как правильно бросать сапог; Ленка, всё ещё смущённая, пыталась оправдаться перед девушками; остальные, перебивая друг друга, придумывали новые способы гаданий. Кристина смотрела на девушек и вспоминала, как открывала что-то подобное в городе, называла такие посиделки «девичниками». Дело не пошло, карты Таро многие воспринимали серьезно, а не как веселое время препровождения. Кристине хотелось теплоты и душевности, которая сейчас лилась через край на ее кухне, а в арендованном эстетическом зале она ощущала только манерность и холодность.
«Лучше буду устраивать раз год девичники на святки, и весело, и полезно..» Подумала Кристина и пошла к центру сборища.
*****
Слухи о том, что может Кристина, разнеслись по Заречному с быстротой весеннего ручья, смывающего последний снег. Они просачивались сквозь щели заборов, шептались у колодцев, перекатывались от дома к дому, обрастая домыслами. И хотя после истории с Барсиком к ней за помощью никто не обращался, атмосфера вокруг изменилась.
Кристина чувствовала это каждой клеточкой. Взгляды, которые она ловила на себе, стали другими, оценивающими, настороженными. Иногда в них мелькал откровенный страх, словно в её присутствии люди невольно вспоминали старинные поверья о силе, которая может быть и благословением, и проклятием. А может быть вспоминали о чудачествах её матери. Кристина всю жизнь её стыдилась, а теперь оказалась на её месте и сильно жалела о своих поспешных выводах.
В один из таких дней, возвращаясь из магазина с сеткой продуктов, Кристина вдруг ощутила холодок между лопаток, будто кто‑то пристально смотрел ей в спину.
Она обернулась и замерла.
Из‑за угла ближайшего дома, словно материализовавшись из самой тени, вышла баба Глаша. Старуха тяжело опиралась на сучковатую палку, её фигура казалась частью древнего пейзажа, такой же незыблемой и одновременно зыбкой, как старые берёзы у околицы. Она подошла ближе и встала прямо на пути Кристины, преградив дорогу.
Тёмные, не по‑старушечьи пронзительные глаза бабы Глаши были суровы и непреклонны, а тонкие губы плотно сжаты. В воздухе повисла тишина, даже лай деревенских собак где‑то вдали словно приглушился, уступая место напряжённому безмолвию.
— Пошла по корням‑то, — произнесла она без всяких предисловий. Её хриплый, скрипучий голос резал воздух.— Кота нашла, телёнка подняла… Думаешь, сила твоя игрушка? Забава для деревенских?
Кристина остановилась, чувствуя, как под этим взглядом по спине бегут мурашки. Она инстинктивно попыталась сделать шаг в сторону, обойти старуху, но та лёгким, но точным движением палки снова преградила путь, уперев её перед сапогом девушки.
— Сила, она как река, — продолжала баба Глаша, не отводя пристального взгляда. Её голос звучал монотонно, но в нём таилась скрытая мощь, словно она произносила не слова, а заклинания. — Можешь научиться плыть по течению. Можешь плотину построить, чтобы направлять. А можешь… — она сделала нарочитую, зловещую паузу, и в её глазах вспыхнул предостерегающий, холодный огонёк, — утонуть в трёх соседних ручьях, даже до главной воды не добравшись. Не зная броду, не суйся в воду. Ты пока по ручейкам барахтаешься, дитятко неразумное. А река‑то глубокая. И холодная. И не всякому пловцу по силам.
Ветер шевельнул седые пряди старухи, поднял с земли вихрь прошлогодних листьев. Кристина сглотнула комок, вставший в горле. Воздух между ними стал густым, словно перед грозой.
— Я никому не делаю зла, — попыталась она защититься, и собственный голос показался ей слабым. — Я помогаю. Чем могу.
— Помощь без ума, что мёд без ложки: руки вымажешь, а в рот не попадёт, да ещё и пчёлы искусают, — отрезала баба Глаша, ни на йоту не смягчаясь. Её слова падали, как тяжёлые камни, оставляя в душе Кристины болезненные вмятины. — Ты думаешь, откуда у тебя это? Дар с неба упал? Так знай, за всякий дар, настоящий дар, надо платить. И цена всегда известна только потом, когда уже расплатился. Твоя мать платила. Сполна. И ты будешь. Это не вопрос. Не зная меры, расплатишься с лихвой — собой или тем, что дороже тебя.
Она сделала шаг вперёд, и Кристина невольно отступила, наткнувшись спиной на скрипучую жердь плетня. Шершавая древесина впилась в лопатки, напомнив о реальности, о том, что это не сон, и злобная старуха правда стоит перед ней.
— Учиться надо, — прошипела старуха уже совсем близко. Её дыхание пахло травами. — Не баловаться. Не тыкать пальцем куда попало от скуки или чтобы потешить своё самолюбие. А ты балуешься. Как дитя малое со спичками у стога сена. Лес не для игр. Сила не для забав. Запомни это раз и навсегда.
И, резко, с неожиданной для её возраста лёгкостью развернувшись, баба Глаша зашаркала прочь. Она растворилась между домами так же внезапно, как и появилась, оставив после себя лишь давящее оцепенение и лёгкий запах полыни.
Кристина стояла, не в силах сдвинуться с места. Слова старухи впились в сознание. «Платить. Не зная меры…» — эти фразы крутились в голове, нанизываясь на другие, ещё не сформулированные мысли.
Она опустила взгляд на свои руки, вцепившиеся в ручки сетки. Ещё вчера они казались ей инструментом — почти волшебным, желанным, инструментом помощи. Теперь же они ощущались как нечто опасное, непредсказуемое, заряженное неведомой энергией, сродни неразорвавшейся гранате.
«А если она права? — думала Кристина, чувствуя, как внутри разрастается тревога. — Если всё, что я делаю, — лишь первые шаги по тонкому льду? Если за каждое прикосновение к этой силе придётся отдавать часть себя?»
Она медленно подняла голову, огляделась. Деревенская улица казалась прежней, те же дома с резными наличниками, те же заборы, мокрые после растаявшего снега и весенних дождей, те же дымящиеся трубы. Но мир уже выглядел иначе. Он больше не был простым и понятным. Он таил в себе глубины, о которых она не подозревала.
Предупреждение было высказано. Открыто, грубо, без каких‑либо прикрас. Игнорировать его было бы верхом глупости. Но принять, означало сделать страшный шаг. Признать, что она и вправду не просто «местная чудачка» или «дочка Ольги», а та самая «ведьма», как её называют. И что путь, на который она ступила, ведёт не только к свету помощи, но и в глубокую, холодную, непроглядную тьму.
Ветер подхватил обрывок бумаги у её ног, закружил его в воздухе и унёс прочь. Кристина глубоко вздохнула, поправила сетку с продуктами и медленно пошла вперёд,туда, где за поворотом ждал её дом….