Кристина уснула необычайно крепко, тело наконец‑то сдалось после долгих недель напряжения и тревоги. Сон накрыл её с головой, густой и тёплый, как пуховое одеяло, и в его глубинах к ней пришла мать.
Она стояла в солнечном луче, было ощущение будто луч был вырезан из далёкого лета и бережно сохранён где‑то в тайнике памяти. На матери было её любимое хлопковое платье с мелкими синими васильками, слегка выгоревшими от времени. Лицо её было спокойным, почти безмятежным, таким Кристина его почти не помнила. В реальной жизни мать чаще хмурилась, озабоченно проводила рукой по лбу, нервно теребила край фартука. Но здесь, во сне, она выглядела… целостной.
У Кристины в груди защемило так сильно, что даже во сне она почувствовала эту физическую боль. Она бросилась к матери, обняла её, уткнулась лицом в родное плечо. Оно пахло травой и парным молоком, запахом, который она давно уже не могла уловить в реальности.
— Прости меня, мама, прости, что так долго не приезжала, что оставила тебя одну, — выговаривала она сквозь подступившие слёзы. Слова сбивались, путались, вырывались невпопад, как у ребёнка, который наконец‑то нашёл того, кому можно выплакать всю накопившуюся вину. — Я думала, что справлюсь сама…что смогу…
Мать не говорила ничего в ответ. Она лишь мягко улыбалась, а её глаза, такие же, как у Кристины, с чуть заметной золотистой крапинкой у зрачка смотрели с бездонной любовью и пониманием. Мать подняла руку и большим пальцем смахнула слезу, скатившуюся по щеке дочери. Этот жест был таким настоящим, таким живым, что Кристина всхлипнула громче, прижалась ещё теснее, боясь, что сон рассыплется, как хрупкий стеклянный шар.
И тут, собравшись с духом, она начала спрашивать о самом главном: о том, что душило её наяву, что не давало спать по ночам, что заставляло вздрагивать от каждого шороха:
— Мама, эта сила… что мне с ней делать? Как ею управлять? Я боюсь… Боюсь навредить, боюсь не справиться, боюсь, что она… что она изменит меня так, что я уже не буду собой.
Мать открыла рот, чтобы ответить. Её губы сложились в первое, тихое слово, и Кристина изо всех сил старалась уловить его, запомнить, удержать в памяти…
Но в этот миг телефонный звонок впился в сон, разорвав его в клочья.
Кристина вздрогнула и села на кровати. Сердце колотилось как бешеное. Серые лучи пробивались сквозь шторы, рисуя на полу бледные прямоугольники.
Она долго, в полудрёме, шаря руками по тумбочке, искала телефон, не понимая, где граница между сном и реальностью.
Найдя наконец телефон под одеяла, Кристина с хриплым «алло» поднесла его к уху.
— Кристина, это Иван, — раздался в трубке его низкий, чуть приглушённый голос. — Звоню поблагодарить. Телёнок… как новенький. Уже на ногах, бегает, других задирает, аппетит зверский.
Она невольно улыбнулась, и напряжение, сковывавшее плечи с пробуждения, разом отпустило. Облегчение, сладкое и тёплое, разлилось по телу.
— Ну, дети они и у коровы дети, — выдохнула она, и в голосе её прозвучала искренняя радость.
— Ладно, пойду, надо стойло почистить! Пока! — коротко бросил Ваня, и в трубке раздались гудки.
Кристина ещё долго сидела на кровати, сжимая в руке телефон. Взгляд рассеянно скользил по облупившемуся подоконнику, по тени от занавески, пляшущей на стене в ритме едва заметного сквозняка. Она до сих пор чувствовала прикосновение руки матери на своей щеке, такое реальное, что хотелось повернуться и снова уткнуться в её плечо, вдохнуть родной запах.
Где‑то вдали замычала корова, заскрипели ворота, донёсся приглушённый смех детей. Жизнь шла своим чередом, а Кристина так и продолжала сидеть на кровати и смотрела в одну точку.
*****
Под вечер, когда она уже собиралась взяться за приготовление ужина, достала из холодильника морковь, лук, поставила на плиту кастрюлю с водой, в дом ворвалась Алёна.
Дверь хлопнула так, что задребезжали старые рамы, и в кухню ворвался вихрь снега, смеха и громких восклицаний.
— Ты почему не берёшь трубку?! Я тебе сто раз звонила! — набросилась она с порога, энергично стряхивая снег с валенок. — Я вообще‑то по делу! Николай, ну, мой бывший‑недобиток, и Иван зовут нас кататься на санках. На горку в овраге. Вечером народ собирается!
Алёна пронеслась по кухне, оставляя за собой мокрые следы, распахнула шкаф, вытащила полотенце и начала вытирать им волосы, будто это было самое естественное занятие в мире. Её щёки раскраснелись от мороза, глаза горели азартом, а голос звенел, как колокольчик.
Кристина нахмурилась, машинально нарезная овощи на суп.
— Кататься на санках? Да это же забава для детей, Ален…
— Какие дети, какие дети! — перебила подруга, размахивая полотенцем, как флагом. — Там весь посёлок будет! И стар, и млад! Это ж традиция! А главное… — она понизила голос, придвинулась ближе и сделала многозначительное лицо, — Иван, между прочим, ещё ни одну девушку никуда не звал. Всегда был букой, снобом этаким. А тут на тебе! Это не просто так!
Кристина невольно покраснела, отвернулась к окну. В стекле отразилось её смущённое лицо: румянец, сбившаяся прядь волос, растерянность в глазах.
«Иван… Он правда хочет меня увидеть? Или это просто вежливость?»
Алёна, не дожидаясь ответа, уже вытаскивала из шкафа тёплое пальто, шарф, вязаную шапку.
— Давай, не выдумывай! Надень вот это, оно тебе идёт. И не вздумай отказаться! Я без тебя не пойду. Ты мне нужна!
Её энергия была неукротимой, как весенний паводок. Она двигалась, говорила, жестикулировала так быстро, что Кристина едва успевала следить за подругой. И в какой‑то момент поняла: сопротивляться бесполезно. Да и не хочется.
Внутри, где‑то глубоко, шевельнулся интерес.
— Ладно, — сказала она наконец, слегка улыбнувшись. — Только дай мне полчаса.
— Полчаса?! — взвизгнула Алёна. — Да мы за это время уже до оврага добежим! Но ладно, согласна. Только не затягивай!
Она плюхнулась на стул, закинула ногу на ногу и уставилась на Кристину с таким видом, будто та была главным экспонатом в музее, который нужно срочно подготовить к выставке.
Кристина покачала головой, но в душе уже теплело. Она выключила плиту, отложила ложку и пошла переодеваться.
*****
Горка в овраге превратилась в настоящее народное гулянье: шумное, пёстрое, залитое огнями. Воздух звенел от криков, смеха, визга, от звонких ударов пластиковых ледянок о снежные ухабы. Всё это сливалось в оглушительную, радостную какофонию, от которой на душе становилось легко и по‑детски беззаботно.
Тут были все: и подростки, лихо несущиеся на крутых «ватрушках», и семьи с малышами на санках‑чунках, и даже почтенные семейные пары в возрасте. Они, краснея и смеясь, съезжали вниз, крепко держась друг за друга, а потом, отряхнув снег, снова карабкались наверх, уже медленней и осторожней, но с тем же азартом в глазах.
Кристина стояла на краю склона, вдыхая морозный воздух, пропитанный запахом дыма из труб ближайших бань, свежего снега и горячего чая из термосов. Она невольно улыбнулась, глядя на эту суету, на яркие шарфы и шапки, на сверкающие ледянки. Как давно я не видела столько радости в одном месте…
Иван, к удивлению Кристины, вёл себя совсем не так, как она привыкла за несколько встреч. Не молчал, угрюмо сдвинув брови, не отходил в сторону. Он был рядом, ненавязчиво, но постоянно. Помогал ей подниматься по обледенелому, коварному уклону, подавая руку в самый нужный момент. Брал её ледянку, когда она падала, и без лишних слов тащил наверх.
В один из таких моментов, когда Кристина поскользнулась, он обхватил её за локоть. На миг она оказалась прижатой к его простеганной куртке, почувствовала запах мороза, древесины и чего‑то просто мужского, надёжного. Она отпрянула, сгорая от смущения, но в памяти осталось это мимолетное ощущение: он рядом, он держит, он не даст упасть.
Её щёки пылали, и она старалась не смотреть на Ивана, делая вид, что внимательно разглядывает ледяную дорожку впереди. Но краем глаза замечала, как он поправляет шарф, как сдувает с губ снежинку, как в уголках его глаз собираются весёлые морщинки, когда он наблюдает за очередной шумной компанией, летящей вниз.
Алёна и Николай то мирно обсуждали, как лучше разгоняться, то снова срывались в привычную перепалку, но беззлобную, с подчёркнутой театральностью.
— Николаш, да ты едешь как черепаха! Я в детстве быстрее ползала! — кричала Алёна, пролетая мимо него на ледянке. Её рыжие волосы, выбившиеся из‑под шапки, горели на фоне белого снега, как огонь.
— А ты как слон в посудной лавке! Полгорки с собой утащила! — парировал он, отряхиваясь от снега, который она на него накидала. Он улыбался, несмотря на шутливый гнев, и в его взгляде читалась нежность, которую он прятал за иронией.
Кристина, слушая их, вдруг поймала себя на том, что громко и искренне смеётся, забыв обо всём: о своих страхах, о даре, о прошлом. Она будто окунулась в детство, в ту самую простую, шумную радость, когда мир ограничивался снежной горкой, звонким морозцем и друзьями рядом.
Она сделала шаг вперёд, крепче сжала ледянку и, вдохнув холодный воздух, ринулась вниз. Ветер ударил в лицо, волосы разметались, а сердце запрыгало где‑то в горле от восторга. В этот момент не было ни вопросов, ни сомнений: только скорость, смех и ощущение, что она жива.
Когда она, запыхавшись, остановилась внизу, Иван уже ждал её там и протянул руку, помогая подняться на ноги.
— Ну как? — спросил он, и в его глазах плясали искорки.
— Здорово! — выдохнула она, всё ещё улыбаясь. — Я даже забыла, как это… весело.
Он кивнул, не говоря больше ни слова, но его взгляд сказал больше, чем любые фразы.
Над оврагом сгущались синие тени, а в небе зажигались первые звёзды. Где‑то вдали уже мерцали огни, что обещали тёплый чай, смех у костра и ощущение, что этот вечер ещё не закончен.
*****
Через два дня к крыльцу Кристины, заливаясь слезами, прибежала Лизавета, местная учительница начальных классов. Всегда собранная, строгая, с аккуратно уложенными волосами и в неизменном твидовом пальто, сейчас она выглядела совершенно иначе: лицо искажено паникой, глаза распухли от слёз, шарф сбился набок, а перчатки она, видимо, потеряла по дороге, или отставила дома.
— Кристина, мой Барсик, кот, пропал! — выпалила она, едва переступив порог. Голос дрожал, слова сливались в один прерывистый поток. — Уже третьи сутки! Он на улицу никогда не ходил, домосед! Пропал будто сквозь землю!
Кристина невольно отступила на шаг, охваченная волной чужого отчаяния. Не раздумывая, она впустила Лизавету, усадила за кухонный стол, сунула в руки стакан воды. Руки учительницы дрожали так сильно, что вода чуть не выплеснулась на скатерть.
В голове Кристины сами собой крутились мысли: что я могу сделать? Искать в сугробах? Обойти все сараи с фонарём? Это же безумие…
Она оглядела кухню, словно ища подсказки. Взгляд упал на кухонный стол, а на нём, потрёпанная карта посёлка. В детстве они с Алёной отмечали цветными карандашами «секретные места». Карта лежала там после недавнего разбора хлама в сарае.
— Лиза, покажи, где ты живёшь, — тихо сказала Кристина.
Лизавета, всхлипывая, ткнула пальцем в один из домов в центре посёлка. Кристина взяла её холодную, дрожащую от волнения руку.
— Просто… думай о нём. О Барсике. Очень сильно. Представь его.
Закрыв глаза, Кристина положила свою ладонь поверх руки Лизы на карту. Она не знала никаких слов, а уж тем более ритуалов. В груди разрасталось тёплое, тягучее чувство: смесь сострадания, тревоги и отчаянного желания помочь. Она мысленно звала Барсика: представляла пушистый комочек, его мурлыканье на подушке, мягкие лапки, упирающиеся в её ладонь.
Под пальцами бумага будто бы потеплела. В ушах возник звук:,отдалённое, жалобное мяуканье, то появляющееся, то исчезающее, как радиоволна, которую не удаётся поймать. Указательный палец Кристины помимо её воли, дрогнул и пополз по карте. Медленно, преодолевая невидимое сопротивление, он двинулся от дома Лизы, прополз через квадратики огородов и остановился на обозначении старого, полуразрушенного сарая на краю территории бывшего колхозного гаража.
— Здесь, — выдохнула Кристина, открывая глаза и убирая руку. Голова была тяжёлой, в висках стучало. — Попробуй посмотреть здесь. В старом сарае у гаражей.
Лизавета замерла, глядя то на карту, то на Кристину. В её глазах читалась смесь надежды и недоверия.
— Ты… ты уверена? — прошептала она, сжимая стакан так, что побелели костяшки пальцев.
— Не знаю, — честно ответила Кристина. — Но это то, что я увидела.
Не говоря больше ни слова, Лизавета вскочила, накинула пальто и бросилась к двери. На пороге обернулась:
— Я сразу тебе скажу, как найду его!
И исчезла в снежной круговерти.
Кристина осталась одна. Она медленно опустилась на стул, провела рукой по карте. Линии улиц, квадратики домов, крошечные обозначения деревьев, всё выглядело совершенно обычным. Что это было? — думала она, чувствуя, как внутри разгорается тревожное пламя. — Это дар? Или просто игра воображения?
Она встала, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Если это правда… что дальше?
В этот момент дверь тихо скрипнула. На пороге стояла Алёна, без шапки, с разгорячённым лицом и сверкающими глазами.
— Ну? — спросила она, не дожидаясь приглашения. — Что случилось? Лизавета пробежала мимо меня как ошпаренная, крикнула только: «Барсик!»
Кристина глубоко вздохнула, повернулась к подруге.
— Кажется, я нашла кота, — сказала она тихо. — По крайней мере, попыталась.
*****
Прошло около получаса. Подруги молчаливо пили чай, когда раздался стук в дверь. Кристина вздрогнула, оторвавшись от своих мыслей, и поспешила к входу.
На пороге стояла Лизавета. Но теперь её лицо, ещё недавно искажённое горем, сияло. Глаза блестели, губы дрожали от сдерживаемой радости. Она прижимала к груди огромного рыжего кота, который громко, блаженно мурлыкал, уткнувшись мордой в её шарф.
— Он там был! — выпалила Лизавета, едва переступив порог. Её голос звенел, как натянутая струна, слова лились потоком, перебивая друг друга. — Залез в щель под прогнившей крышей, видимо, мышь учуял, а вылезти не мог! Я еле до него добралась, ползала по балкам! Кристина, как ты…? Как ты догадалась? Это же невозможно!
Она шагнула вперёд, протягивая кота, словно доказательство чуда. Барсик лениво приоткрыл один глаз, будто удивляясь суете вокруг, и снова погрузился в своё мурлыканье.
Кристина молча смотрела на них: на счастливую женщину, на довольного кота, на снежинки, тающие на рукавах Лизаветы. Внутри у неё всё пело и ликовало, но она лишь пожала плечами, стараясь сохранить спокойный вид.
— Просто повезло, — пробормотала она, отводя взгляд. — Может, угадала…
Но это не было случайностью. Она чувствовала это каждой клеточкой. В тот момент, когда её палец сам собой двинулся по карте, когда в ушах зазвучало едва уловимое мяуканье, она знала. Она направила своё намерение и оно сработало. Осознанно.
Лизавета ещё долго говорила, рассыпаясь в благодарностях. Она то прижимала кота к груди, то отстраняла его, разглядывая, будто проверяла, не сон ли это. Её пальцы дрожали, голос прерывался, а глаза снова наполнялись слезами, но теперь уже от счастья.
— Я не знаю, как тебя благодарить… — прошептала она наконец, сжимая руку Кристины. — Ты спасла его. Ты спасла меня.
Кристина кивнула, не находя слов. Она лишь мягко улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по груди.
Когда Лизавета ушла, оставив после себя лишь лёгкий запах мороза и мокрой кошачьей шерсти, Кристина медленно вернулась к столу. Карта всё ещё лежала там. Она медленно, почти благоговейно, провела подушечкой пальца по тому месту, куда он лёг сам собой. Линия, обозначающая старый сарай, казалась теперь не просто чёрточкой на бумаге, она была точкой соприкосновения, местом, где её воля нашла отклик.
—Мда, а я всё думала проснётся в тебе что-то или нет.., — задумчиво прошептала Алёна.
—Если ты не захочешь со мной общаться, я пойму, — Кристина боялась посмотреть на подругу.
—Ооо, сила пришла, ум ушёл. Сбрендила ты что ли? У меня в подругах ведьма! Ты что, а кто порчу на стручок Николаши наведёт? Я не умею.
Кристина в изумлении посмотрела на Алёна, та сидела насупив брови, но не смогла продержаться и несколько секунд. Рыжеволосая мстительница громко рассмеялась:
—Хватит всё принимать за чистую монету! Ты ж уже взрослая, а я тебя как в детстве облапошить могу!