— В твоём возрасте не рожают, в твоём возрасте внуков нянчат, — сказала свекровь и так посмотрела на невестку, будто та преступление совершила.
* * * * *
Сперва, жили спокойно: работа, дача, иногда море, по праздникам семейные застолья у Андреевой мамы — Валентины Семёновны, куда обязательно приезжала и прабабушка, Елизавета Петровна. До поры до времени все были собой довольны.
Первые звонки начались с того, что Надя устала. Не просто «ой, что‑то хочется полежать», а так, что она засыпала в маршрутке, на диване, за ноутбуком. Вечером не могла дойти до душа — падала и лежала. Плюс тошнота по утрам. Плюс грудь ныла. Плюс задержка.
— Возраст, гормоны. А может это первые признаки менопаузы? — говорила она себе. — Период такой начинается, что тут удивительного.
Но когда однажды на работе её реально чуть не вывернуло прямо на планёрке, начальница посмотрела как‑то подозрительно:
— Надежда, вы к врачу бы сходили. Вы бледная, как стена. Если упадёте посреди совещания директоров, это будет то еще зрелище.
Надя, ворча, записалась к терапевту. Та ей сразу не понравилась: молодая, с хвостиком, смотрит, как на статистическую единицу.
— Жалобы?
— Слабость, тошнота утром, давит в груди, ноги к вечеру, как колоды...
— Давление?
— 110 на 80 обычно.
— Анализы сдавали?
— Только год назад. Всё нормально было.
Врач помолчала, потом спросила:
— Надежда Викторовна, цикл регулярный?
— Ну… — Надя задумалась. — Последний раз… месяцев пять назад. Я и обрадовалась — думала, всё, менопауза подкралась.
Врач приподняла бровь:
— Давайте так: сначала УЗИ и вот вам направления на анализы. А там видно будет.
Через час Надя сидела на лавочке возле поликлиники и смотрела на две полоски так.
Беременна. Сорок один. Уже почти двенадцать недель.
Андрей в этот день пришёл с работы раньше обычного. Нашёл жену сидящей на кухне с совершенно стеклянным взглядом.
— Надь, ты как? — спросил он. — Тебя будто поездом переехало.
Она протянула ему бумажку из женской консультации.
— Читай.
Он прочитал. Моргнул. Потом ещё раз прочитал.
— То есть… — начал он медленно. — Это не рак, не инфаркт и не что‑то ещё. Ты не умираешь?
— Нет, — устало усмехнулась она. — Я, наоборот, собираюсь рожать.
Он сел напротив.
— Подожди, подожди. Ты хочешь сказать, что…
— Что у нас будет ребёнок, — закончила она. — Если, конечно, «мы» не решим, что я должна его…
Она не договорила. Слова не лезли. Андрей помолчал, глядя на стол. Потом выдохнул:
— Господи… Я думал, тебе максимум витамины пропишут. А тут…
— А тут, — повторила она.
— Сколько тебе сейчас? — спросил он, будто сам не знал.
— Сорок один будет в декабре.
— Мне сорок четыре. — Он провёл рукой по лицу. — Снова пелёнки, смеси, садики, уроки… Я только привык, что Катя сама к стоматологу записывается.
Надя смотрела на него и почему‑то не могла понять: она сама этого хочет или нет?
Но когда на экране УЗИ врач показала ей маленькое, едва различимое сердечко, бьющееся часто‑часто, в груди что‑то перевернулось.
— Я не хочу аборт, — выдохнула она. — Сразу говорю. Я уже не девочка, чтоб «ой, залетела» говорить. Если уж так вышло — будем рожать.
Андрей посмотрел в окно, где по асфальту тащилась какая‑то мамочка с коляской и старшим ребёнком‑первоклашкой.
— А ты подумала, как Катя отреагирует? — спросил он. — Она вон тут сессии сдаёт, подрабатывает. А мы ей: «Знаешь, у тебя братик будет, почти на двадцать лет младше».
— А мы не обязаны Катино мнение учитывать, — отрезала Надя. — Она сама уже "тётенька".
— Ты уверена, что справишься? — он всё ещё надеялся, что она скажет «подумаем, может, рано радоваться».
— Я не уверена вообще ни в чём, — честно ответила она. — Но я не хочу жить с мыслью, что в сорок один избавилась от здорового ребёнка только потому, что меня «старухой» считают.
Андрей замолчал. Видно было, что в голове у него кино: ночные крики, памперсы, колики.Но вслух он сказал:
— Ладно. Раз уж так… Значит, будем разбираться по ходу.
На этом - они и остановились.
* * * * *
Новость остальной семье Андрей решил сообщать «по нарастающей». Сначала — Кате, потом — своей матери, а уж потом — прабабушке.
С Катей пошло не по плану. Дочь узнала не из уст родителей, а из телефона. Точнее, от прабабушки. Так вышло, что Елизавете Петровне первой рассказала сестра Валентина, «между делом»:
— Представляешь, Надька то залетела, — сказала она как‑то вечером. — Врач подтвердила, уже почти три месяца.
Бабушка, услышав, едва не поперхнулась пирожком.
— В её‑то годы? — округлила она глаза. — Она что, с ума сошла?
— Мам, ты не так… — начала Валентина, но было поздно.
Елизавета Петровна взяла телефон, нашла номер правнучки и набрала.
— Катерина, — застонала она в трубку, — что ж это у тебя за мать, а? Себя не любит и тебя не жалеет.
— Баб, что случилось? — испугалась Катя. — Кто то умер?
— Пока ещё никто, но недалеко ушли, — трагически вздохнула бабка. — Мать твоя беременная! В её годы, стыд‑позор! Люди пальцем тыкать будут.
Катя зависла.
— В смысле — беременная? — переспросила. — Ты уверена?
— А кто ж ещё знать будет? — обиделась та. — Вон Валя мне сказала. Ей Надя плакалась, что «не знает, как быть». Вместо того, чтобы подумать головой, решили ребёнка рожать. Да ещё в таком возрасте! Дурдом!
Бабушка не только сообщила новость, но и приложила к ней свои комментарии: «теперь всё в дом понесут малышу», «отцу твоему опять вкалывать до потери пульса», «на тебя все смотреть будут, подумают, что это ты родила без мужа»...
Когда Катя вечером пришла домой, двери хлопнули так, что кошка убежала под диван.
— Это правда?! — с порога закричала она. — Мама, ты что натворила?
Надя стояла на кухне, мыла яблоко. Повернулась, вытерла руки.
— Добрый вечер, Катя, — спокойно сказала она. — Давай сначала поздороваемся.
— Мне бабушка позвонила, — дочь проигнорировала замечание. — Сказала, что ты беременна. Ты в своём уме?
Андрей вышел из комнаты, услышав шум.
— Пап, скажи, что это шутка! — почти умоляла Катя. — Скажи, что это её бред!— Это правда, — вздохнул он. — Мама беременна.
Катя уставилась на живот матери так, будто там был пришелец.
— Вам обоим сколько лет? — спросила она. — Тебе - сорок один. Папе - сорок четыре. Это же ненормально!
— Ненормально — это когда дети родителям условия ставят, — тихо сказала Надя.
—Да какие вы взрослые? Ведёте себя, как два озабоченных подростка! — А я тогда кто? — вспыхнула дочь. — Мешок с картошкой, который можно в угол отодвинуть? Вы подумали, как это для меня будет? Я только на ноги становлюсь, учусь, работаю, а вы: «ой, давайте начнём жизнь сначала»!
— Катя, — вмешался Андрей, — никто тебя никуда не отодвигает.— Конечно, — горько усмехнулась она. — Просто теперь всё будет крутиться вокруг «маленького чуда», а я — «ты же взрослая, потерпи».
— И в чём твоя конкретная проблема? — спросила Надя. — В том, что у тебя будет брат или сестра?
— В том, что теперь все будут думать, что это мой ребёнок! — выпалила Катя. — Мне двадцать, у меня даже парня нормального нет, а вы мне эту стыдобу устроили!
Эта фраза резанула сильнее всего. Не только Надю, но и Андрея.
— Значит, ребёнок — «стыдоба», — медленно повторила Надя. — Понятно...
— Я этого не говорила! — одёрнула себя Катя, но слова уже прозвучали.
Надя положила яблоко, сняла фартук.
— Катя, — сказала она спокойно, — я тебя люблю. И всегда буду любить. Но я не собираюсь жить по твоей указке. И разрешения у тебя разрешения спрашивать, я тоже не собираюсь. Если тебе стыдно — это твои чувства, разбирайся с ними сама.
Она вышла из кухни, оставив Андрея один на один с растерянной дочерью.
* * * * *
На следующий день была очередь свекрови.
Валентина Семёновна узнала уже без бабушкиного участия: Андрей сам позвонил. Первый.
— Мам, у нас новости, — начал он осторожно.
— Ты бабушке не говори, ладно? Мы сами…
— Она уже мне всё рассказала, — перебила его мать тяжёлым вздохом. — И мне, и Катьке.
Андрей выругался про себя.
— И что ты думаешь? — спросил он.
На том конце повисла пауза.
— Сынок, я скажу честно, — наконец произнесла Валентина. — Я боюсь за Надю. В её возрасте… Сейчас столько историй. То у кого‑то осложнения, то ребёнок нездоровый.
— Врачи сказали, что всё в порядке, — отрезал Андрей. — Анализы, УЗИ — пока всё нормально.
— «Пока» — ключевое слово, — не удержалась она. — Я не нагнетаю, я…
— Мам, — перебил он. — Если ты сейчас начнёшь, как бабушка, про «стыд‑позор», я просто отключу телефон.
— Я не про стыд, — устало сказала она. — Я про то, что вы с Надей не вечные. В сорок пять вы будете с малышом в садик ходить, в шестьдесят — в институт? Силы не те.
— А в тридцать — в самый раз, да? — резко спросил он. — У нас сосед в тридцать два инфаркт схватил и умер. Возраста правильного не бывает.
Он и сам не ожидал от себя такой речи. Но за эти двое суток его изнутри жгло: то страх, то злость на бабушку, то вина перед женой, то раздражение на дочь.
— Ладно, — сдалась Валентина. — Я свои страхи озвучила. Дальше решайте сами. Только одного не делайте: не ставьте Надю перед выбором «или ребёнок, или мы».
Победный выход на сцену оставался за Елизаветой Петровной.
Она не успокоилась после телефонного «наезда» на Катю и решила «вразумить» родню лично.
Пришла в гости без предупреждения, села в кресло, как в трон, и с порога выдала:
— Андрюша, ты мужик или где? Почему не запрещаешь ей рожать?!
— Здравствуйте, бабушка, — спокойно сказал он. — Проходите, раз уж пришли.
Надя, услышав знакомый голос, вышла из комнаты и села рядом с мужем.
— О, «Героиня» к нам снизошла, — смерила её взглядом бабушка. — Под сорок детей рожать вздумала? Люди скажут: «С ума сошла баба, к старости крыша поехала».
— Люди много чего скажут, — пожала плечами Надя. — А жить потом нам.
Елизавета посмотрела на живот, к этому времени уже появлялся небольшой округлый бугорок.
— Ты хоть понимаешь, что делаешь? — почти зашипела она. — В таком возрасте дети больными рождаются! Кто потом с ним по врачам таскаться будет? Катя? Она свою жизнь жить должна, а не за вами подтирать!
Надя сжала руки в замок, чтобы не наброситься на скверную старуху. Андрей вмешался:
— Всё, бабушка. Хватит. Мы решили. Мы ребёнка оставляем. Если тебе нечего сказать, кроме «вы дураки», дверь там.
Старуха напряглась, как натянутая струна.
— То есть ты на её стороне, да? — медленно проговорила она.
— Да, — твёрдо ответил он. — А до чужих страхов и сплетен нам дела нет!
Она взяла сумку, встала.
— Запомни мои слова, — сказала уже в прихожей. — Ещё приползёте ко мне жаловаться, как трудно. А я скажу: «Я вас предупреждала!».
И ушла, громко хлопнув дверью.
Эта сцена, как ни странно, сыграла на руку Наде. Андрей, который до этого внутри всё ещё колебался, после бабушкиного налёта как будто окончательно определился.
Вечером он пришёл к Наде в комнату, сел рядом на кровать.
— Прости меня, — сказал он. — Я сам испугался. И бабка давит, и Катя с её «стыдно», и мама боится. Но я… я не хочу быть тем мужиком, который в сорок четыре бегает от ответственности.
Надя улыбнулась:
— Я уже приготовилась к тому, что от меня все разбегутся.
— Я не разбегусь, — упрямо мотнул он головой. — Но мне будет нужна твоя помощь, чтобы не сойти с ума от всего этого.
— Взаимно, — ответила она. Оставался один большой вопрос: что делать с Катькиной обидой?
* * * * *
Дочь после того разговора ходила по дому, как по минному полю: отдельно ела, отдельно сидела, в глаза почти не смотрела.
Однажды вечером, когда родители думали, что она у себя и «обиженно молчит», Катя услышала, как мама плачет в ванной.
— Я не железная, Андрей, — шептала та. — Мне и так страшно. А тут ещё родные… как враги себя ведут.
Катю будто током ударило. Она вдруг увидела: мама не просто «сумасшедшая сорокалетняя, которая решила поиграть в молодость», а живая женщина, которой реально тяжело.
На следующий день она постучалась в их комнату.
— Мама, пап, — сказала она, стоя в дверях, — давайте договоримся. Я не обязана радоваться, как в кино, но и вы не обязаны оправдываться. Я… попробую привыкнуть к мысли, что у меня будет брат или сестра.
— Мы не ждём от тебя визгов счастья, — устало улыбнулась Надя. — Нам достаточно, если ты перестанешь считать, что мы сделали это назло тебе.
Катя пожала плечами:
— Я просто… боюсь, что вы про меня забудете, — выдохнула она. — Как про старую игрушку.
— Вот этого точно не будет, — вмешался Андрей. — Ты всегда будешь нашей дочерью. Просто у тебя появится конкурент на кухне.
Они засмеялись. Напряжение чуть отпустило.
* * * * *
Беременность шла со своими проблемами: давление прыгало, спина болела, врач пугал «возрастными рисками».
Наде пришлось согласиться лечь на сохранение в стационар. И вот здесь семья прошла проверку второй раз.
Валентина Семёновна взяла на себя продукты и готовку: носила контейнеры, помогала Кате. Андрей мотался между работой и больницей. Катя по возможности варила супы, стирала... Елизавета Петровна… затаилась. Не звонила, не приходила, не интересовалась. Зато вовсю рассказывала соседкам:
— А я им сразу сказала, что всё это плохо кончится. Так и вышло: лежит теперь, в больнице. А ещё рожать собралась!
Соседки кивали, но делали выводы каждый по‑своему.
Андрей однажды не выдержал и всё‑таки приехал к бабушке.
— Баб, — сказал он, сдерживая злость, — если ты ещё раз при чужих будешь полоскать Надю, я перестану к тебе ездить. Совсем. И Кате запрещу. Хочешь — обижайся, хочешь — нет, но я это слушать больше не намерен!
Она посмотрела на него долгим взглядом:
— Вон ты какой стал, сынок, злой. Всё из-за того, что Надьке потакаешь...
* * * * *
Родился у них мальчик. Никаких страшных диагнозов, обычный крепкий малыш. Назвали Илюшкой.
Андрей плакал в роддоме, не стесняясь. Держал сына на руках, шептал:
— Привет, маленький. Папа тебя так любит.
Катя стояла рядом и неожиданно для самой себя ощутила умиление, которое раньше казалось ей «дурацким инстинктом тёть сорока плюс лет».
Валентина Семёновна принесла целый мешок пелёнок и бодиков, вязала по вечерам смешные шапочки с ушами и носочки.
А Елизавета Петровна пришла через неделю. Без звонка, как обычно. Вошла, прошла в комнату, где спал Илья. Посмотрела на него поверх очков, вздохнула:
— Ну, привет, раз уж появился.
Потом молча положила на тумбочку конверт.
— Это что? — спросила Надя.
—Мои "извинения", — буркнула бабушка и добавила, уже выходя:— Всё равно считаю, что вы - дураки! Но… он хорошенький получился.
Сейчас Илье три года.
Катя в шоке от того, как сильно может любить малыша, который по паспорту ей «почти в дети годится».
Надя устаёт, конечно. Сил меньше, чем в двадцать. Болячек больше. Но когда Илья с разбега бросается ей на шею со словами:
- Мамочка, я тебя люблю сильно сильно! До самого неба!
Все разговоры про усталость испаряются.
Валентина Семёновна снова стала бабушкой, хотя раньше клялась: «Не, не, не... С меня хватит...».
Елизавета Петровна до сих пор ворчит при каждом удобном случае: мол, «не по уму поступили», «на старости взвалили на себя такое ярмо»...
Но на семейные праздники приходит, сидит в углу, и когда Илюшка подбегает к ней с вопросами:
- Бабуля, а ты старенькая? — почему‑то улыбается и даёт ему конфету.
Благодарю за каждый лайк и подписку на канал!
Приятного прочтения...