Начну, пожалуй, не с того СМС, а с кофе. Точнее, с того, как я разводил в чашке этот чёрный порошок и смотрел, как крупинки тонут. Руки дрожали. Абсурд. Всего пять минут назад моя жизнь была одной. Теперь — совершенно другой. И виной всему — кусок стекла и пластика, лежавший рядом на столе. Телефон Лены.
Она кричала из ванной: «Андрей, ты где? Принеси мой фен, пожалуйста!» Голос обычный, будничный. Такой же, каким он был вчера, позавчера, все эти шесть лет. Я не ответил. Мне нужно было физически усилием воли заставить себя дышать. В голове стучало только одно слово: «Владимир. Владимир. Владимир».
Этот телефон. Я ведь и не собирался его трогать. Просто проходил мимо, он вибрировал, и на экране всплыло превью. «Сегодня в 7 вечера...» Дальше не разглядел. Сердце, гад, ёкнуло с какой-то животной тревогой. Я взял его в руки. Палец сам потянулся к экрану. Не спрашивайте, что мной двигало. Может, то самое шестое чувство, которое все эти полгода тихо кричало, что что-то не так, а я делал вид, что не слышу.
Переписка была недолгой, но исчерпывающей. Как ножом по горлу. «Скучаю по твоим губам». «Когда уже скажешь мужу? Хватит его жалеть». «Ты будешь только моей». И подписи — «Твой Володя». Мой Володя. Владимир Петрович. Человек, чьё лицо я видел чаще, чем лицо отца. Мой босс, мой покровитель, мой… что? Соперник? Нет, слишком пафосно. Просто мудак, который полгода назад с таким отеческим блеском в глазах жал мне руку и говорил: «Андрей, я в тебе не ошибся. Заслужил. Руководить отделом будешь с понедельника». Теперь я понимал, за что именно я «заслужил».
«Андрей! Фен! О чём думаешь?» — её голос прозвучал уже ближе.
Я швырнул телефон на стол, как раскалённый уголёк.
«Сейчас!» — выдавил я и пошёл в ванную, наступив на край развороченного коврика. Мелкая бытовая неурядица. Мир рушится, а ты спотыкаешься о коврик.
Она стояла перед зеркалом, вытирая волосы. Увидела моё отражение и улыбнулась. Искренне. «Ты чего такой бледный? Не заболел?»
«Кофе не той крепости с утра сделал, — соврал я с первой попытки. — Голова кружится».
«Слабак, — покрутила она пальцем у виска. — Я сегодня, кстати, с девчонками. С Машкой и Олей. Кино, потом посидим где-нибудь. Ты не против?»
«Какое кино?» — спросил я, глядя, как капля воды скатывается с её шеи на ключицу. Та самая шея, которую целовал «Твой Володя».
«Да не знаю ещё, выберем на месте. Ты же не против?»
«Нет. Конечно, нет. Развлекайся».
Я наклонился, чтобы поцеловать её в щеку. Пахло её шампунем, тем самым, который мы выбирали вместе в прошлом месяце. Меня вдруг реально затошнило. Я резко выпрямился.
«Ты точно в порядке?» — в её глазах мелькнуло беспокойство. Или мне показалось?
«В порядке. Просто кофе. Всё хорошо».
Я не поехал на работу сразу. Сначала я два часа катался по городу без цели, выкрикивая в пустой салон машины самые грязные ругательства, которые знал. Плакал. Бился кулаками по рулю. Становилось ничуть не легче. А потом пришла вторая волна — ледяная, ясная, пугающая своей рациональностью. Ярость — это роскошь. Её можно позволить потом. Сейчас нужен план. И железные доказательства.
Паша, наш сисадмин, жуя бутерброд, смотрел на меня как на сумасшедшего. Было одиннадцать утра, а я выглядел так, будто не спал неделю.
«Паш, — голос у меня сел. — Нужна услуга. Вне рамок».
Он медленно прожевал, отпил из кружки с «Юниксом». «Говори».
«Мне нужно поставить у себя дома камеру. Скрытую. С записью звука и доступом онлайн».
Паша отставил бутерброд. «Андрей, стоп. Это серьёзно. На хрена? Воры?»
Я смотрел ему прямо в глаза. «Хуже. Жена. Подозреваю, что она… приводит кого-то. Мне нужны неопровержимые доказательства».
В его взгляде промелькнуло то самое человеческое «ой, блин, влип». Он вздохнул. «Ты уверен? Может, поговорить?»
«Я уверен на девяносто девять процентов. Мне нужен последний, сотый. Для суда. Поможешь?»
Он помолчал, потом кивнул. «После работы. У меня есть одна компактная штука. Видит всё, слышит всё. Только, чур, если что — я тут ни при чём. Чтобы с женой не поругаться, я только железки подключаю».
«Договорились».
Перед этим был ещё один сюрреалистичный эпизод. Я зашёл в кабинет к Владимиру Петровичу. Мне нужно было посмотреть ему в глаза. Прямо сейчас.
«А, Андрей! Заходи!» — он оторвался от монитора, улыбка до ушей. «Как дела?»
«Спасибо за повышение, Владимир Петрович. Я это ценю», — сказал я, и слова казались мне липкой ложью.
«Да брось, ты сам молодец. Заработал. Как семья? Леночка как?» — он произнёс её имя с лёгким, едва уловимым теплом. Теперь-то я знал, откуда оно бралось.
«Всё хорошо. А у вас?» — я сел в кресло, чувствуя себя сыщиком в плохом детективе.
«Да знаешь… — он откинулся на спинку кресла, смотря в потолок. — С супругой нелады. Говорит, я в работе живу, внимания не уделяю. А ты как с Леной умудряешься?»
Внутри у меня всё перевернулось. Он спрашивал у меня совета по отношениям. Прямо сейчас.
«Стараюсь быть рядом, — выдавил я. — Берегу её».
«Правильно, правильное дело, — он кивнул с какой-то наигранной, отцовской серьезностью. — Хороших жён нужно на руках носить. Береги, Андрей, береги. Такие не каждому достаются».
Я вышел из кабинета и зашёл в туалет. Меня реально вырвало. От нахальства, от лицемерия, от этой всей грязной игры, в которой я был пешкой.
Вечером Паша всё установил. Камера была замаскирована в корпусе старой колонки на книжной полке в спальне. «Смотреть тут, — он показал приложение на моём телефоне. — Пишет на облако, удалишь когда захочешь».
«Спасибо, Паш. Я тебя потом… отблагодарю».
«Да ладно, — он потрепал меня по плечу. — Держись, братан. Жизнь — она такая, попадалово случается».
В семь я сидел в машине в двух кварталах от дома. Не напротив — мне казалось, что это слишком очевидно. В 19:12 его BMW, чёрный, вылизаннный, как и его хозяин, плавно зарулил на моё парковочное место. Интересная деталь. Он даже парковался на моём месте.
Я открыл приложение. Изображение было чётким. Пустая комната, наша кровать, тот самый коврик.
Они вошли вместе. Она — в том же халатике, что и утром. Он — в рубашке и брюках, выглядел немного скованно.
Первые секунды молчания. Потом он, неуверенно: «Ну, привет».
Она бросилась ему на шею. «Володя… Я так боялась, что передумаешь».
«Какие глупости… — он обнял её, но взгляд бегал по комнате. Как будто искал камеры. Ирония. — Муж?»
«На работе. Или у своего компьютерного гения. Не знаю. Неважно».
Он сел на край кровати, потянул её за собой. Начался диалог, который я слушал, отключив все эмоции, как записывающее устройство.
Она: «Я больше не могу врать. Каждый день как спектакль. Скажи ему».
Он (нервно): «Лен, не сейчас. Ты знаешь ситуацию. У меня жена, дочь, ипотека, наконец. И он… Андрей… Он хороший специалист. Скандал на работе…»
Она (голос стал тоньше, обиженный): «А я? Я что, на втором плане? Ты полгода говорил, что будешь только мой».
Он: «И буду. Просто нужно время. Всё сделать правильно. Аккуратно».
Она (с какой-то гадкой усмешкой, которую я в ней не знал): «Аккуратно? Ты думаешь, если всё делать аккуратно, он не заметит? Он же не дурак в конце концов… Хотя… — она засмеялась, — иногда я в этом сомневаюсь. Такой наивный, в свою работу верит, в тебя верит…»
В этот момент я перестал слушать. Эти слова «он же не дурак» и этот смех. Они жгли сильнее, чем все её поцелуи с ним. Это было уже не предательство тела, а предательство самого моего «я», моей личности, которую она так легко и презрительно перечёркивала в разговоре с любовником.
Я вырубил приложение. Доказательств было достаточно. Видео, звук. Идеально для адвоката. Но в голове, поверх холодного плана, вдруг всплыла дурацкая мысль: «А как же наша поездка в Грузию, которую мы планировали на осень? Билеты же… невыгодно сдавать». Мозг в стрессе цепляется за абсурдное.
Адвокат, сухой мужчина лет пятидесяти, посмотрел пятнадцатиминутную запись без единой эмоции. «Бракоразводный процесс по статье об измене. Имущество, нажитое в брака, — вопрос спорный, но с таким козырем… — он хмыкнул, — думаю, она пойдёт на мировую на ваших условиях. Алиментов нет?»
«Нет».
«Отлично. Составляем иск».
Я не стал ждать. Вечером, когда она вернулась, пахнущая чужим (нет, не его, просто ресторанным) вином, я уже сидел в гостиной с распечатанными бумагами.
«Как кино?» — спросил я.
«Нормально. Скучное, — она потянулась. — Ты чего не спишь?»
«У нас серьёзный разговор, Лена. Садись».
Она села, настороженно. Я включил на телевизоре запись. Не с самого пикантного момента, а с того самого диалога. С её слов: «…он же не дурак в конце концов… Хотя, иногда я в этом сомневаюсь».
Цвет сбежал с её лица так быстро, что я испугался — не упала бы. Она смотрела на экран широко раскрытыми глазами, рот приоткрыт.
«Андрей… это… что…»
«Это наша спальня. Сегодня. В семь вечера. Когда ты была с подругами в кино. Хорошее качество, да? Паша постарался».
«Ты… подставил… камеру?» — она сказала это с таким неподдельным ужасом и возмущением, что мне стало смешно. Горько, истерично смешно.
«Да. Чтобы убедиться. Что я не дурак. Хотя, как я понял, для тебя это открытый вопрос».
Посыпалось. Слёзы, истерика, попытка обнять мои колени. «Это ошибка! Это он меня запутал! Я люблю только тебя! Это всё кончится, я порву с ним!»
Я молчал. Ждал, когда поток иссякнет. Потом сказал очень тихо: «Ты называла меня наивным дураком в постели с моим начальником. После этого разговаривать не о чем. Ты подписываешь эти бумаги. Ты съезжаешь. Тогда видео останется между нами. Если нет — оно отправится его жене, а завтра утром будет в почте у каждого сотрудника компании. Выбор за тобой».
Это был блеф насчёт сотрудников, конечно. Но он сработал. В её глазах я увидел не раскаяние, а холодный расчёт и страх. Страх огласки, страх потерять лицо. Любовью тут уже и не пахло.
Утром я пошёл на работу. Не за тем, чтобы устроить сцену. Мне нужно было поставить точку. В кабинете у Владимира Петровича пахло дорогим кофе.
«Андрей, что с лицом? Не выспался?»
«Семейные проблемы, Владимир Петрович. Крупные. Жена изменяет».
Он сделал идеально подобранное лицо — смесь шока, сочувствия и мужской солидарности. «Да ты что! Не может быть! С кем, сволочь?»
Я смотрел, как он играет. Это было почти искусство. «С начальником», — сказал я без выражения.
Он замер. «С… с начальником? То есть… с кем-то у нас в компании?» — голос дал маленькую трещинку.
«Да. С вами, Владимир Петрович».
Тишина повисла густая, как сироп. Он попытался улыбнуться, но получился оскал. «Андрей, что за чёрный юмор?»
Я достал телефон, нашёл запись, сунул ему в руки. «Включи. На пятой минуте будет особенно интересно, про ипотеку и про то, как нужно всё делать аккуратно».
Он не стал включать. Он просто сидел, сжав мой телефон в руке, и смотрел в одну точку. Актерство с него слетело мгновенно, обнажив пятидесятилетнего, напуганного мужчину с мешками под глазами.
«Бля… — выдавил он. — Андрей, послушай… это непоправимая ошибка… Я схожу с ума на работе, ты же понимаешь… она… Лена… она сама…»
«Не надо, — я перебил его тихо. — Не надо про «она сама». Вы оба взрослые люди. Мне не нужны оправдания. Мне нужно, чтобы вы оба знали: игра раскрыта».
«Что ты хочешь? — его голос стал сиплым. — Деньги? Повышение? Говори».
Меня передёрнуло от отвращения. «Я хочу, чтобы вы уволились», — сказал я, хотя изначально не хотел этого.
Он резко поднял голову. «Чтобы я… Ты с ума сошёл! У меня семья!»
«А у меня была. Теперь нет. Вам решать. Или вы пишете заявление по собственному, или эта запись и моё заявление в совет директоров о нарушении служебной этики лягут на стол одновременно».
Он долго молчал. Потом спросил странно-безмятежным голосом: «А… а как Лена?»
«Лена съезжает. Мы разводимся. Её дальнейшая судьба меня не волнует. И ваша — тоже, если вы сделаете правильный выбор».
Прошло полгода. Всё сложилось не так пафосно, как в мечтах о мести.
Владимир Петрович не уволился. И я не отправил запись в совет директоров. Мы достигли шаткого, молчаливого перемирия. Он избегает меня, я не лезу к нему. Работа идет. Иногда на совещаниях наши взгляды пересекаются, и в его глазах я вижу не ненависть, а усталую, животную боязнь. Это, признаюсь, приятнее, чем если бы он просто исчез.
Лена съехала. Снимает комнату. Звонила раз пять, сначала с претензиями («Ты разрушил мою жизнь!»), потом с мольбами вернуть хотя бы её любимую кофемолку. Кофемолку я отдал с Пашей. Пусть заодно и камеру забрал.
Самое странное во всей этой истории — чувство пустоты. Не триумфа, не справедливого возмездия. А именно пустоты. Как будто вырезали кусок жизни вместе с опухолью, и теперь организм не знает, как жить с этой дырой.
Я начал ходить в спортзал. Пару раз напивался с Пашей, который теперь смотрит на меня как на героя какого-то тёмного мифа. Познакомился с девушкой, Мариной. Она не знает всей этой истории. Думает, просто развелись потому, что не сошлись характерами. Может, когда-нибудь и расскажу. Но не сейчас.
А запись та до сих пор лежит в облаке. Иногда, в совсем паршивые дни, у меня возникает дикое желание её посмотреть. Не для злорадства. А чтобы заново прочувствовать ту боль, которая, как ни странно, была доказательством того, что я был жив, что я что-то чувствовал. Но я не смотрю. Потому что это уже прошлое. А в прошлом, как выяснилось, жить — себе дороже.
Вот и вся история. Не про крутую месть, а про то, как из кромешного мрака по камешкам выкладываешь дорогу обратно к нормальной жизни. И первый камень — самый тяжёлый. Это тот, что ты бросаешь в тихую гладь своего прежнего «я», чтобы больше никогда не видеть в нём того наивного дурака, каким тебя считали другие.
А вам доводилось принимать решения в состоянии, когда все эмоции выгорели, и оставалась только холодная, пугающая ясность? Что оказалось самым трудным — сделать первый шаг или жить с последствиями? Пишите, правда интересно.
Если этот долгий и не очень красивый рассказ показался вам честным — поддержите канал лайком. Здесь не будет глянцевых историй успеха, только жизненный расклад без прикрас. Подписывайтесь, если интересно.