Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 29
Рафаэль сидел в кузове «Урала» на грубой деревянной скамье, крепко впиваясь пальцами в горячий стальной поручень, чтобы не вылететь на очередном ухабе. Машина неслась по разбитой грунтовке, подбрасывая на колдобинах и поднимая густые, непроглядные столбы рыжей пыли. Они висели в воздухе, медленно оседая на вспотевшие лица, забиваясь во все складки, окрашивая плечи и шлемы в ржавый цвет.
Солнце ещё едва поднялось над зубчатым горизонтом, и в его косом, яростном свете всё вокруг – высохшие деревья, холмы, редкие постройки – казалось плоским, выцветшим, словно нарисованным дешёвой акварелью. Рядом с ним, раскачиваясь в такт ухабам, сидели четверо малийских солдат – молодые, худые, с обветренными лицами и потёртыми автоматами Калашникова на коленях. Столько же напротив, с ними – один из наших советников.
Боец, расположившийся справа от доктора, нервно перебирал тёмные чётки и что-то тихо, монотонно бормотал на местном наречии, закрыв глаза. Рафаэль, почувствовав на себе его тревожный взгляд, когда тот на миг приоткрыл веки, подмигнул и крикнул, перекрывая рёв мотора:
– Всё будет хорошо!
Ибрагим попытался улыбнуться в ответ, но улыбка вышла вымученной, гримасой страха, которую он тут же спрятал, снова опустив голову. Только после этого Креспо подумал, что, возможно, солдат не понял ни слова, поскольку они были произнесены на русском: сказалось нервное напряжение.
Колонна, выехавшая от здания школы, состояла из четырёх машин: впереди быстро нёсся белый пикап Toyota с крупнокалиберным пулемётом ДШК, приваренным к кузову (насколько Рафаэль смог догадаться, это подмога, которую выделил командир М’Гона), за ним два «Урала» с личным составом, замыкающим шел броневик с полковником Ковалёвым и еще одним советником в качестве водителя и телохранителя.
Через сорок минут бешеной, изматывающей езды, когда спина уже ныла от постоянной тряски, а губы слиплись от пыли, впереди, в мареве раскалённого воздуха, показалась цель – заброшенный оловянный рудник. Это была гигантская, зияющая рана на теле земли: огромная открытая выемка, окружённая ржавыми, изъеденными временем остовами экскаваторов и опрокинутыми вагонетками. На противоположном краю карьера, у подножия террикона пустой породы, виднелись несколько грязных палаток, тлеющее кострище и несколько неспешно двигающихся фигур в пёстром, невоенном камуфляже. Разведка не соврала: бандиты действительно были здесь, и их, если считать мелькающие тени, было не меньше пятнадцати.
Ковалёв резко высунул руку в окно и поднял вверх сжатую в кулак ладонь – сигнал «стоп». Машины, скользя по щебню, одна за другой резко затормозили, поднимая последнее, прощальное облако пыли, которое накрыло колонну легкой дымкой. Бойцы, как по отлаженному механизму, мгновенно рассыпались по заранее определённым местам: малийцы, пригнувшись, заняли позиции по ближнему краю карьера, русские спецы – в шлемах и разгрузках поверх бронежилетов – бесшумно рассредоточились на флангах, чтобы прикрывать огнём, блокировать пути отхода и контролировать обстановку.
Рафаэль спрыгнул с кузова, почувствовав, как колени побаливают от долгого сидения, подхватил свой потрёпанный рюкзак с красным крестом, набитый медицинским снаряжением, и короткими перебежками потрусил к импровизированному пункту сбора раненых – неглубокой яме за крупным валуном, где его уже ожидал санитар-малиец, который смотрел на всё дикими глазами, из-за чего сразу стало понятно: необстрелянный.
– Креспо! – сиплым, но чётким голосом крикнул Ковалёв, не отрывая бинокля от глаз. – Держись позади, но не отставай. Если пойдёт мясо – сразу к нам, не геройствуй. Понял?
– Так точно, понял, товарищ полковник! – отозвался Рафаэль, зачем-то проверяя застёжки на рюкзаке, хотя те были в полном порядке.
В тот же момент, будто дождавшись их приготовлений, сверху, со стороны лагеря, раздался первый, одинокий выстрел, за которым последовала короткая очередь. Бандиты заметили колонну и, не дожидаясь развития событий, открыли беспокоящий огонь из автоматов. Пули, щёлкая и визжа, просвистели над головами, выбили снопы искр из ржавого борта экскаватора, впились в землю у самых колёс «Урала». Малийцы, укрывшись за техникой, ответили несколькими короткими, экономными очередями, больше для обозначения присутствия. Ковалёв, припав к капоту «Тигра», рявкнул так, что было слышно даже сквозь трескотню:
– Вперёд! Огонь по готовности!
И воздух разорвало. Начался бой – хаотичный, громкий, наполненный рёвом автоматических очередей, криками команд на русском и бамана, сухим треском пролетающих пуль и тяжёлым, ёмким буханьем пулемёта с пикапа, строчившего длинными очередями по палаткам. Рафаэль прижался к горячему камню, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и приготовил свой инструментарий, глядя на то, как фигурки бойцов, перебегая и залегая, начали медленно, метр за метром, спускаться в рыжую пасть карьера.
Всё происходило слишком быстро: крики, треск автоматов, хлопки гранат, глухие удары пуль о песок и металл. Воздух наполнился запахом пороха, жжёного пластика и пыли. Он видел, как один из малийских солдат, молодой парень лет двадцати, с круглыми от ужаса глазами, вдруг рухнул на колени, схватившись за живот. Кровь текла между пальцами, тёмная, густая, впитываясь в сухую землю.
– Я к нему! – крикнул Рафаэль, перекрикивая шум боя, и пополз по-пластунски к «трёхсотому», прижимаясь к земле так сильно, что песок скрипел под локтями.
Добравшись, он перевернул бойца на спину. Пуля прошла навылет через брюшную полость, оставив рваный выходной канал. Алая жидкость хлестала толчками, окрашивая песок в чёрно-красный. Рафаэль мгновенно вколол обезболивающее прямо через ткань формы, зажал рану марлевой повязкой, придавив её ладонью.
– Держись, парень, держись… – шептал он по-русски, хотя раненый его не понимал. Глаза малийца были мутными от боли и шока, но он слабо кивнул, словно почувствовал, что человек рядом борется за его жизнь.
Второй «трёхсотый» появился через минуту – ему прострелило плечо, пуля прошла насквозь, раздробив кость. Рафаэль работал механически: турникет, тампон, бинт, ещё один укол обезболивающего. Адреналин заглушал не только страх, но даже собственное дыхание. Врач не замечал, как пули свистели совсем рядом, выбивая из камней искры.
А потом случилось то, чего он боялся больше всего.
Слева, из-за груды ржавого железа и разбитых автомобилей, выскочил боевик в чёрной маске и камуфляже. Увидел безоружного (свой «Калашников» он положил рядом) Рафаэля, который стоял на коленях над раненым, и вскинул автомат. Креспо успел только поднять голову, и в этот момент террорист дал длинную очередь.
Пули прошли в сантиметрах от лица доктора. Одна из них задела ухо, оставив жгучий ожог, вторая чиркнула по плечу, разорвав ткань формы и немного задев кожу, остальные вонзились в землю рядом, подняв фонтанчики пыли и мелких камней. Рафаэль почувствовал, как горячая волна воздуха ударила по щеке, а потом – оглушительный звон в ушах. Мир на мгновение стал немым, словно кто-то выключил звук. Всё вокруг поплыло: песок, небо, перекошенное лицо раненого. Он рухнул на бок, хватаясь за голову и понимая, что это, кажется, его первая контузия. В ушах стоял высокий, вибрирующий звон, как от колокола, который бьют где-то далеко. Кажется, кто-то бросил гранату.
Врач не потерял сознания. Просто на секунду-другую всё замерло. Потом он увидел, как один из русских спецназовцев – высокий, в тяжёлом бронежилете, – одним точным выстрелом снял того боевика. Тело в чёрном рухнуло, автомат вывалился из рук, покатился по земле.
Рафаэль тряхнул головой, заставляя себя вернуться в реальность. Звук вернулся – сначала приглушённый, словно через вату, потом нормальный, резкий, режущий. Он снова пополз к раненым. Теперь их было уже четверо: трое малийцев, один русский советник – ему повредило голень осколком гранаты, и ещё один боец, получивший пулю в бедро.
– Держитесь! Сейчас помогу! – кричал Креспо, хотя сам едва слышал свой голос. Уши гудели, как после взрыва петарды в закрытой комнате.
Он работал быстро, но аккуратно: жгуты, тампоны, давящие повязки, обезболивающее. Кровь покрыла перчатки, форму, ее жадно впитывали песок и гравий под коленями. В какой-то момент Рафаэль заметил, что у него самого кровь течёт из уха и плеча, но не остановился – времени не было. Всё это время, помогая, рядом находился тот самый санитар. Он был страшно напуган, но хотя бы не мешал.
Бой длился минут пятнадцать, показавшихся вечностью. Потом всё стихло. Бандиты либо погибли, либо разбежались по пустыне. Малийцы и русские спецы заняли позиции, начали зачищать территорию, проверяя тела. Ковалёв прошёл мимо, бросив на Рафаэля короткий, но внимательный взгляд:
– Жив?
– Так точно… – прохрипел Рафаэль, вытирая кровь с лица тыльной стороной ладони. Она была чужая и своя вперемешку. – Но голова гудит, как после рок-концерта.
– Нормально. Контузия. Пройдёт. Молодец, доктор. Без тебя бы двоих потеряли, а может, и больше.
Рафаэль кивнул, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым одеялом. Он сидел на земле среди раненых, перевязывал последнего – того самого, сидевшего рядом в «Урале», которому пуля пробила бедро навылет. Парень, – его, как оказалось, зовут Ибрагим, – стонал, но сквозь боль широко улыбался, показывая белые зубы:
– Спасибо… доктор… ты… герой, – прохрипел он по-французски, с сильным акцентом, и сжал руку Рафаэля слабыми, но тёплыми пальцами.
Креспо улыбнулся в ответ, впервые за весь день по-настоящему. В ушах ещё звенело, плечо горело под наспех наложенной санитаром повязкой, ухо под пластырем пульсировало, но он чувствовал странное, почти радостное облегчение. Он выжил. Сделал своё дело. Получил крещение огнём. И, кажется, впервые за долгое время почувствовал себя на своём месте – не в белой и чистой ординаторской и не в стерильной операционной клиники имени Земского, а вот здесь, среди пыли, крови и криков, где каждая секунда решала, кто останется жить.
Испанец помог Ибрагиму устроиться поудобнее, подложив под голову свой рюкзак, и огляделся. Раненые лежали в тени разбитого грузовика: двое малийцев, один русский советник и ещё один парень из их отряда, которому осколок разворотил предплечье. Все четверо дышали. Все были живы благодаря ему и санитару, не убежавшему куда-нибудь, хотя и сильно напуганному.
Когда колонна тронулась обратно, Рафаэль сидел в кузове «Урала», прислонившись к высокому борту. Солнце уже поднялось высоко, жара начинала припекать по-настоящему, воздух дрожал над раскалённым песком. Машина подпрыгивала на ухабах, поднимая клубы пыли, и Рафаэль смотрел на удаляющийся рудник: на чёрные остовы сгоревших машин, на дымящиеся палатки, на тела, которые оставили лежать – их заберут позже, когда приедут сапёры и похоронная команда.
В ушах всё ещё стоял звон, но он уже стихал, становился тише. Рафаэль закрыл глаза и откинул голову назад. Перед глазами всплыло лицо Леры – её тёплая улыбка, когда она провожала его в аэропорту, и сказанные однажды слова: «Ты не просто врач, Рафаэль. Ты нужен там, где люди боятся. И ты справишься». Он тихо усмехнулся, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы – не от боли, а от какого-то внезапного, чистого счастья. «Лера была права, – подумал он. – Я действительно нужен здесь. И, несмотря ни на что, мне это нравится».
Он открыл глаза и посмотрел на своих спутников. Ибрагим дремал, лёжа на носилках. Советник курил, глядя в пустыню, и молча кивнул Рафаэлю – без слов, но с уважением. Малийские солдаты тихо переговаривались, иногда бросая на доктора благодарные взгляды.