Январь в Зареченске выдался лютым. Морозы сковали город, превратив грязные лужи в ледяные колдобины, а окна в причудливые узоры, сквозь которые едва пробивался серый дневной свет.
Прошел месяц с того дня, как захлопнулась ловушка, месяц, как Виктор перевез свои вещи.
Теперь в прихожей пахло дешевым табаком и гуталином.
Его кутка висела поверх пальто Елены, словно придавливая его своим весом. Елена превратилась в тень.
Она ходила на работу, готовила ужин, строго по нормам Виктора, ни грамма лишних очистков. Мыла полы и молчала. Она научилась выключать свет, выходя из комнаты даже на секунду. Научилась не спорить с матерью, научилась не ждать.
В один из вечеров, собираясь в магазин, она сунула руку в ящик стола в поисках дисконтной карты.
Пальцы наткнулись на зеркальце. Подарок Матео. Елена достала его. Металлическая оправа потемнела эмаль потускнела. Она медленно, с замиранием сердца, нажала на защёлку. Крышка откинулась.
По стеклу прямо посередине змеилась уродливая трещина. Одна половинка отражала её левый глаз, потухший, обведённый тёмным кругом.
Вторая — часть щеки и опущенный уголок рта. Зеркало разбилось. Видимо тогда, когда Виктор по-хозяйски раскладывал свои вещи в квартире. Неважно как, важно, что это был конец.
— Вот и всё, — прошептала Елена, проводя пальцем по острому краю скола.
Капелька крови выступила на подушечке, яркая, как та коралловая помада.
— Разбитого не склеишь, примета плохая.
Она не стала плакать, слёз больше не было. Она просто захлопнула крышку, пряча осколки своей короткой счастливой жизни обратно в карман, поближе к сердцу, которое теперь билось ровно и глухо.
В выходные приехала Катя. Дочь позвонила накануне, сказала коротко «Буду проездом, заскочу на день».
Елена знала, что никакого проезда нет.
Дочь ехала специально, встревоженная странным тоном матери по телефону.
Катя вошла в квартиру в ярком пуховике, пахнущая духами и свободой.
— Мам, привет, бабуля, привет!
Она осеклась, увидев Виктора, который сидел в гостиной в майке-алкоголичке и смотрел телевизор, закинув ноги на то самое новое дерматиновое кресло.
— Здрасти, дядя Витя, — холодно бросила Катя, — А вы что, к нам переехали?
— Живем теперь одной семьей, Катерина, — самодовольно отозвался Виктор, не отрываясь от экрана, — помогаю твоей матери хозяйство вести. А то она у вас не экономная, глаз да глаз нужен.
Катя перевела взгляд на мать. Елена стояла у стены, ссутулившись, в старом халате, постаревшая за этот месяц лет на десять.
В глазах дочери мелькнул ужас.
Вечером, когда Елена ушла в магазин, Виктор выдал ей деньги строго под расчёт, а сам задремал перед телевизором, Катя зашла на кухню.
Тамара Ильинична сидела там, перебирая гречку, занятие, которое её успокаивало. Катя плотно закрыла дверь.
— Бабушка, что здесь происходит? — Спросила она тихо, но так, что Тамара Ильинична вздрогнула.
— А что происходит? Живём, Виктор нам помогает, мужик в доме…
— Мужик? — перебила Катя. — Бабушка, ты посмотри на маму, она же прозрачная стала, ходит, как зомби, ты этого добивалась?
— Я о ней забочусь! Ей пятьдесят лет, кому она нужна? А Виктор надёжный, свой, квартиру не пропьёт, тебя без наследства не оставит.
— Да плевать мне на квартиру!
Катя ударила ладонью по столу, гречка подпрыгнула.
— Ты маму губишь, бабушка! Ты её ешь, поедом ешь каждый день!
— Как ты смеешь? Я мать!
— Ты эгоистка, бабушка! - Катя наклонилась к ней, глядя в глаза жёстко, без жалости. — Ты думаешь, Виктор с вами будет сидеть, если мама сляжет?
— Вот случится у неё инсульт от такой жизни! Ты думаешь, он будет горшки выносить? Да он сбежит через неделю! Он же жмот, он же только выгоду ищет! И останешься ты одна, с лежачей дочерью, никому не нужная. Ты этого хочешь?
Тамара открыла рот, чтобы возразить, привычно схватиться за сердце, но слова застряли в горле.
В глазах внучки была такая страшная правда, от которой не спрятаться за валерьяной.
— Мама тебя любит, — добила Катя. — Она всю жизнь положила к твоим ногам. А ты вытираешь об нее эти ноги. Опомнись, пока не поздно, пока она жива.
Катя уехала тем же вечером. Она не могла оставаться в этой душной квартире. На прощание она крепко обняла Елену и шепнула:
— Мам, беги.
Пока ты дышишь, беги.
Ночью Тамара Ильинична не спала. Она лежала в темноте, слушая тишину квартиры. Тишину нарушал только храп Виктора из гостиной. Мощный, хозяйский храп, от которого дребезжали стекла в серванте. А потом она услышала другой звук. Из комнаты дочери. Тихий, сдавленный вой. Так воет собака, которую хозяин забыл на морозе.
Елена плакала в подушку, зажимая рот руками, чтобы не разбудить их. Этот звук перевернул душу старой женщины. Она вспомнила своего мужа, отца Елены. Надежный был, правильный. Не пил, зарплату носил. Но тоска с ним была смертная. Тамара терпела. Всю жизнь терпела, потому что так надо, что люди скажут.
И теперь она своими руками запихивает дочь в ту же петлю, только еще туже.
Зависть. Страшная черная зависть грызла ее все это время. Зависть к тому, что у Ленки в 50 лет глаза горели, как у девчонки. Что она могла быть счастливой. А Тамара уже нет.
— Господи, что же я наделала, — прошептала она в темноту.
Утро было серым и морозным. Виктор ещё спал. Елена на кухне привычно, как робот, варила овсянку на воде.
— Лена, — позвала мать.
Елена вздрогнула. Она вошла в комнату матери, ожидая привычных жалоб на давление или погоду. Тамара Ильинична сидела на краю кровати, опустив ноги в вязаных носках на пол. В руках она держала потрёпанную сберегательную книжку и перевязанную резинкой пачку купюр.
— Возьми.
Она протянула деньги дочери.
— Что это, мам? Зачем?
— Это гробовые. Я десять лет копила. Тут на билет хватит. И на первое время.
Елена смотрела на деньги, не понимая.
— Какой билет? Мам, ты о чём?
— К этому твоему Матео, или как его там…
— Но…
Елена опустилась на стул, ноги подкосились.
— Ты же сама говорила — аферист, квартира.
— Дура я старая, вот что я говорила.
Голос матери дрогнул, по морщинистой щеке покатилась слеза.
— Прости меня, дочка, я ведь… я ведь не со зла. Я завидовала тебе, Ленка, страшно завидовала.
— Завидовала? Мне?
— Тебе. Что у тебя еще есть шанс, а у меня все — финишная прямая. Я с отцом твоим всю жизнь терпела, не любила и думала, раз я терпела, значит так положено, бабья доля такая.
А теперь вижу, нельзя так. Грех это живую душу в гроб вгонять. Я ночью слышала, как ты плачешь, не могу я больше, не хочу быть тюремной надзирательницей.
Она сунула деньги в руку онемевшей Елены и сжала ее пальцы своими, сухими и горячими.
— Езжай, Лена, прямо сейчас, пока этот ирод спит. Живи за нас обеих, дочка, будь счастлива. А с Витькой я сама разберусь. И Вальке рот заткну.
Езжай.
Елена собиралась как в лихорадке. Чемодан, паспорт, деньги, зеркальце в карман. Никаких кастрюль, никаких серых свитеров, только самое необходимое.
Она выскочила из подъезда, морозный воздух ударил в лицо, выбивая слезы. Старенькая Лада, стоявшая во дворе сугробом, была её единственной надеждой успеть на утренний поезд до областного центра, а оттуда на самолет.
Руки в варежках скользили, ключ не попадал в замок.
Наконец дверь открылась. Елена упала на ледяное сиденье, вставила ключ зажигания. Вжик, вжик, вжик.
Стартер натужно кашлял, но двигатель молчал. Аккумулятор сел.
— Нет, пожалуйста, нет! — шептала Елена, снова и снова поворачивая ключ. — Ну, милая, ну давай!
Машина молчала. Дверь подъезда открылась, на крыльцо вышел Виктор.
В накинутой на плечи куртке, в своих клетчатых тапочках на босу ногу. В руках он держал ящик с инструментами. Елена вжалась в сиденье.
Всё, конец. Сейчас он отберёт ключи, устроит скандал, затащит её обратно в квартиру.
Виктор подошёл к машине. Лицо его было помятым от сна, хмурым. Он молча открыл капот Лады. Елена, ни жива, ни мертва, наблюдала через лобовое стекло, как он достаёт провода для прикуривания, как подгоняет свою машину, стоявшую рядом.
Он подключил клеммы.
— Заводи! — крикнул он, махнув рукой.
Елена повернула ключ. Двигатель чихнул и радостно замурчал. Виктор отцепил провода, захлопнул капот и подошёл к водительской двери. Елена опустила стекло, ожидая удара, крика, упрёка. Виктор смотрел на неё. В его глазах не было злости, была какая-то усталая мужская тоска и стыд.
— Не забыл он тебя, Ленка, — глухо сказал он, глядя куда-то в сторону, на заснеженную рябину.
— Что? — не поняла Елена.
— Итальянец твой, не забыл. Звонил он тогда, когда ты в душе была.
Сердце Елены пропустило удар.
— Звонил, но в телефоне не было?
— Это я удалил, — Виктор сплюнул в снег.
— Я звонок сбросил, номер заблокировал и из списка стер. Думал, блажь это, дурь бабья. Думал, спасаю семью, тебя от ошибки берегу. А вышло…
Он посмотрел на неё.
— Вышло, что жизнь тебе ломаю. Я ведь слышал, как ты выла ночью. Жутко эта Ленка, не по-людски.
— Спасибо, Витя, — прошептала Елена, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы.
— Да не за что.
Он криво усмехнулся и поплотнее запахнул куртку.
— Езжай. Я вон кастрюли дарю, да свет за тобой выключаю. Копейки считаю. А тебе, видать, зеркала нужны, чтобы глаза горели.
Он хлопнул ладонью по крыше машины.
— Езжай, пока не заглохла. С матерью я побуду, пока ты не устроишься. Не брошу.
Елена включила передачу. Машина тронулась, взрывая снег колёсами. В зеркале заднего вида она видела фигуру Виктора — грузного, нелепого мужика в тапочках на снегу, который только что совершил, возможно, самый благородный поступок в своей жизни.
продолжение