В кабинете пахло перегретым пластиком принтера.
Старые часы на стене с громким ходом отбивали секунды.
7 вечера. За окном черная ноябрьская муть, в которой тонули редкие огни фонарей заводской промзоны.
Елена Васильевна потерла переносицу, оставляя на коже серый след от копирки. Она снова была одна на всём этаже. Уборщица тётя Шура уже давно прогремела ведром и ушла, пожелав не ночевать тут. А Елена всё сидела.
На столе завибрировал телефон.
«Ольга Петровна, директор».
Елена выдохнула, расправила плечи, рефлекс, выработанный годами, и сняла трубку.
- Слушаю, Ольга Петровна.
- Лена, ты ещё на месте?
Голос директрисы звучал не виновато, а требовательно, с той строгой ноткой, от которой у подчинённых обычно холодело внутри.
- Слушай, я тут посмотрела сводку по третьему цеху. Там с амортизацией оборудования какая-то ерунда. Ты перепроверь сейчас, ладно?
- Ольга Петровна, я уже закрыла базу.
Лена говорила спокойно, глядя на свое отражение в темном окне. Уставшая женщина с тугим пучком седеющих волос и серым лицом.
- У меня рабочий день закончился час назад, я с семи утра здесь.
- Лена, ну что ты начинаешь?
Тон сменился на ласковый. Она умеет манипулировать.
- Ты же понимаешь ситуацию.
Если налоговые нам счета заблокируют из-за ошибки в балансе, завод встанет. Встанет завод, рабочие останутся без тринадцатой зарплаты перед Новым годом. У людей дети, ёлки, подарки. Ты хочешь людям праздник испортить? На тебе же всё держится, Леночка. Ты у нас фундамент.
Бетонная плита, врытая в землю, по которой все ходят. Холодная, молчаливая и обязанная держать всё на себе.
- Хорошо, - сказала Елена, - Я посмотрю.
Она положила трубку, взгляд упал на кружку, чай в которой уже покрылся плёнкой. Желудок болезненно сжался, она забыла пообедать. Опять. В ящике стола лежала чёрствая сушка, но сил жевать не было. Она просто сделала глоток холодного чая, чтобы заглушить голод. Только она потянулась к клавиатуре, как мобильный разразился пронзительной трелью.
Ритуал. Каждый вечер в одно и то же время.
- Да, мама?
- Ты где ходишь?
Крик Тамары Ильиничны ударил по барабанным перепонкам так, что Елена отстранила телефон от уха.
- Я звоню уже пятый раз. Пятый, Лена! Ты хоть представляешь, что я надумать успела?
- Я на работе, мам, отчеты проверяю.
- На работе она. А мать здесь умирает, это ничего? У меня давление сто восемьдесят, голова раскалывается, в глазах круги. Сердце через раз бьется, а она на работе. Лекарство кончилось еще в обед, я тебе говорила. Ты обещала зайти.
Елена зажмурилась. Она помнила. Она действительно собиралась зайти в аптеку в обеденный перерыв. Но потом принесли накладные, потом вызвали в плановый отдел, потом Ольга Петровна попросила глянуть одним глазком договор, и аптека вылетела из головы.
- Мам, прости, замоталась. Я сейчас выезжаю, через сорок минут буду. Выпей пока полтаблетки того, что осталось, и лежи, не вставай.
- Конечно, не вставай, я и встать не могу. Ты меня в гроб загонишь своим равнодушием. Вот умру сегодня ночью, будешь знать, как трубки не брать. Будешь потом на могилку ходить и плакать, да поздно будет.
Короткие гудки.
Елена медленно опустила телефон в сумку. Руки дрожали мелкой, противной дрожью. Ей хотелось швырнуть этот телефон в стену, разбить монитор, закричать так, чтобы лопнули стекла в этом проклятом кабинете.
Но вместо этого она аккуратно сложила документы в стопку, выключила компьютер и надела серое пальто. Пуговица на вороте болталась на одной нитке уже неделю.
- Надо пришить, - привычно подумала она, чувствуя укол вины еще и за это.
За то, что она плохая дочь, плохая хозяйка, даже пуговицу пришить не может.
Она вышла в коридор, гася за собой свет. Темнота мгновенно поглотила знакомые очертания шкафов.
Улица встретила её ледяным ударом ветра. Дождь не капал, он висел в воздухе, плотной водяной взвесью, пропитывающий одежду насквозь за считанные минуты. Ноябрь в Зареченске всегда пах мокрой псиной, угольной гарью и безнадёжностью. Старый зонт, купленный ещё при жизни мужа, вывернулся наизнанку на первом же перекрёстке, обнажив кривые металлические спицы, похожие на лапы мёртвого паука.
Елена попыталась его сложить, прищемила палец до крови, тихо охнула, слово застряло в горле, и с остервенением запихнула сломанный зонт в ближайшую урну. Она побежала к остановке, прижимая сумку к груди, словно щит. В свете фар приближающегося автобуса блестели лужи, покрытые радужной бензиновой плёнкой.
Это был её номер, последний прямой рейс.
- Подождите! — крикнула она, хотя знала, что водитель не услышит сквозь шум дождя и мотора.
Она махала рукой, бежала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Жёлтый ПАЗик чихнул выхлопной трубой, обдав её облаком сизого дыма, и захлопнул двери прямо перед её носом. Колёса прокрутились в жиже, и тяжёлая волна грязной ледяной воды накрыла Елену с ног до пояса. Автобус уехал, мигнув красными габаритами, словно насмехаясь. Она осталась стоять на пустой остановке, чувствуя, как ледяная вода стекает по ногам, пропитывая сапоги.
Следующий будет через тридцать минут, аптека закроется через двадцать.
- Через дворы, — прошептала она одними губами. - Успею, если бегом.
Там было темно. Фонари во дворах не горели с девяностых, их разбивали местные хулиганы быстрее, чем коммунальщики успевали вкручивать лампочки. Елена шла быстро, почти бежала, не разбирая дороги, ориентируясь по памяти.
Ноги скользили по размокшей глине. В голове билась одна мысль, заглушая все остальные.
- Капотен. Маме нужен Капотен. Иначе скандал. Иначе скорая. Иначе я виновата. Виновата. Виновата. Виновата.
Нога поехала на чем-то склизком, то ли гнилые листья, то ли мусор. Елена неловко взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но тяжелая сумка перевесила.
Удар был глухим и мягким. Она упала на бок прямо в жидкое чавкающее месиво, больно ударившись бедром. Ладонь проехалась по чему-то острому, кажется, осколку бутылки. Несколько секунд она лежала неподвижно, глядя в черное низкое небо, с которого сыпалась ледяная крупа. Холод моментально просочился сквозь пальто, добравшись до тела. Елена медленно села прямо в грязи. Подняла руку. Грязь стекала с пальцев. Она перевела взгляд на ноги.
На правом колене сияла огромная дыра. Дорогие колготки, плотные, с утягивающим эффектом, которые она купила с премии и берегла на выход, были безнадежно испорчены. Грязные лохмотья свисали вокруг исцарапанной коленки, из которой сочилась кровь. Она смотрела на эту дыру и чувствовала… ничего. Ни злости, ни обиды...
У неё не было сил плакать, у неё не было сил встать. Хотелось просто лечь обратно в эту грязь, свернуться калачиком и закрыть глаза. Чтобы никто не звонил, чтобы не нужно было никуда бежать.
- Вставай, Лена, сказала она себе чужим голосом. - Вставай, мама ждёт.
Она кое-как поднялась, опираясь на грязную стену гаража. Пальто превратилось в мокрую тяжёлую тряпку.
Хромая, она побрела к светящимся окнам аптеки, которая, к счастью, ещё не закрылась.
Дверь квартиры открылась с привычным скрипом. Из прихожей пахнуло смесью валерьянки и старой пыли. Запах, который Елена ненавидела, но который въелся в стены и в одежду, в саму её жизнь.
- Явилась.
Голос матери из спальни звучал слабо, но ядовито.
- Я думала ты в морг уже попала, а ты где-то в другом месте валялась.
Елена молча разулась. Грязная вода вылилась на линолеум.
- Я упала, мам, — тихо сказала она, проходя в комнату. - Автобус ушёл, я бежала через дворы. Вот лекарство.
Тамара Ильинична лежала на высоких подушках, укутанная пуховым платком. Лицо её было красным, страдальческим. Она даже не посмотрела на грязную, мокрую дочь, выхватила упаковку таблеток из ее рук.
- Упала она. Смотреть надо под ноги. В твоём возрасте уже пора ума набраться.
Ты посмотри на себя. Пальто уделала, колготки рваные. Как бомжиха, прости господи. Иди мойся, не неси грязь в дом. И воды мне принеси запить, горло пересохло тебя звать.
Елена пошла на кухню, налила воды. Руки тряслись так, что половина расплескалась по дороге. Отдала стакан матери.
- Я лягу, мам. Мне что-то нехорошо.
- Ляжет она, — фыркнула мать, запивая таблетку.
- А ужин? Я с обеда маковой росинки во рту не держала. Суп разогрей хотя бы.
Елена механически разогрела суп, поставила тарелку на столик у кровати матери. Сама есть не стала. Тошнота подкатывала к горлу плотным комом. Она добралась до своей комнаты, стянула грязную одежду, бросила её прямо на пол, впервые в жизни, и рухнула на кровать. Сон был чёрным и вязким, как та грязь во дворе.
Ей снилось, что она бежит за автобусом, а в нём сидят Ольга Петровна и мама, смеются и показывают на неё пальцами. А потом автобус превращается в огромную бетонную плиту и падает на неё сверху. Она проснулась от резкого толчка изнутри.
Сердце. Оно не билось, оно трепыхалось. Удар, пропуск, два быстрых, снова тишина. В груди разливался холод, левая рука онемела.
Воздуха не было. Елена открывала рот, пытаясь вдохнуть, но лёгкие словно налились свинцом.
- Мама… — прохрипела она.
Голоса не было. Она попыталась сесть, но комната качнулась, пол ушёл из-под ног, и она сползла с кровати на ковёр. Через пелену в глазах она увидела, как открылась дверь. Тамара Ильинична в ночной рубашке стояла на пороге.
- Лена, ты чего там возишься?
Спать не даёшь. Лена!
Испуг в голосе матери был настоящим. Это было последнее, что Елена помнила, прежде чем темнота окончательно сомкнулась над головой.
Резкий запах нашатыря ударил в нос, вырывая из небытия.
- Дышим, дышим! Женщина, на меня смотрите!
Елена открыла глаза. Над ней склонилось молодое, уставшее лицо парня в форме скорой помощи.
У него были красные глаза и трёхдневная щетина.
- Где я? — прошептала она.
- Дома вы, пока что, — врач убрал ватку с нашатырём. - Давление 200 на 110, пульс нитевидный. ЭКГ мне ваше очень не нравится. Ишемия, голубушка.
Рядом, прижимая руки к груди, стояла Тамара Ильинична. Она выглядела маленькой и испуганной.
- Доктор, это опасно? - спросила мать дрожащим голосом.
- Она же молодая ещё!
Врач хмыкнул, убирая инструменты в чемоданчик. Он посмотрел на Елену без жалости, как смотрят на неразумных детей.
- Молодая? Организм изношен, как у семидесятилетней старухи. Истощение нервное, физическое, сосуды стеклянные.
Он повернулся к Елене и, глядя ей прямо в глаза, отчеканил.
- Вы, женщина, на тот свет торопитесь? Там очередей нет, всех примут, не переживайте. А если пожить хотите, немедленно тормозите прямо сейчас.
- Я не могу, - слабо возразила Елена, пытаясь приподняться. - У меня работа, отчёт годовой, мама…
Врач силой надавил ей на плечо, укладывая обратно на подушку.
- Лежать! Какой отчёт? Вы понимаете, что вы сейчас в шаге от обширного инфаркта? Ещё один такой забег, и всё, финиш. У покойников, милочка, отчёты не спрашивают, и премии им не выписывают.
В комнате повисла тишина. Только тикали старые часы в коридоре.
Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Отсчитывали время, которое чуть не закончилось...
продолжение