И тут меня накрыло. Ни страх, ни отчаяние — а дикий, животный голод. От нервов желудок и кишки завопили так призывно, что заглушили все мысли. Тело требовало топлива, восполнения растраченных сил. Я метнулась к холодильнику, распахнула его с такой силой, что банки загремели. Доставала всё подряд, без разбора: кастрюлю холодной окрошки на квасе, кусок подмороженного сала в пергаменте, банку с малосольными огурцами, палку докторской колбасы… Руки тряслись, но действовали быстро, по накатанной хозяйственной привычке.
На плите стояла сковорода с остатками жаренной с луком молодой картошки. Я сунула её на огонь, отчаянно скребя дно лопаткой, а потом прямо поверх горячего, не глядя, выбила яиц. Они зашипели, побелели, смешиваясь с картошкой в золотистую мешанину. Пахло дымком, маслом, жизнью. Потом схватила миску с молодым зелёным лучком, бросила туда, чеснока. На стол швырнула оставшиеся с обеда пирожки с яблоками, принялась резать сало толстыми ломтями, хлеб — огромными краюхами. Это был не ужин, а обряд успокоения, закрепления себя на земле, в этом доме, после всего.
В этот момент вошли мужики. Борис, красный, потный, но уже с видом начальника, завершившего операцию. И Альберт — бледный, помятый, с потухшим взглядом, втянувший голову в плечи, будто пытаясь стать меньше.
— Клав, — начал Борис, размахивая листами бумаги. — Я тут написал… протокол, твоих показаний. Прочитай и, если всё верно, подпиши. «С моих слов записано верно», число, роспись… — Он положил на край стола, заваленного едой, два исписанных листа.
Я, не отрываясь от нарезки сала, скосила глаза на текст. Мелькали знакомые фразы: «…заметила неизвестных лиц агрессивного вида… обеспокоилась за безопасность соседа… действовала в состоянии необходимой обороны…». Я кивнула, продолжая жевать кусок хлеба с салом.
—Всё верно. Увидела этих… «гостей». С оружием. Спасала как могла. Опасалась за свою жизнь и жизнь соседа.
Вытерла руки, все подписала.
— И это, — Борис положил второй лист. — Показания Альберта. Прочитай. Чтобы завтра в кабинете следователя вы говорили одно и то же. Поняла? — В его голосе звучала усталая, но твёрдая инструкция.
Я кивнула, взяла лист. Почерк у Альберта был ровный, каллиграфический, даже в такой ситуации. Он подтверждал мою версию, добавляя детали про угрозы, про требования денег и переоформлении недвижимости. Пока Борис аккуратно убирал листы в свою потрёпанную кожаную папку, я поставила на стол три гранёных рюмки — тяжёлых, ёмких. Потом подошла к буфету, к верхней полке, где стояли банки с настойками. Моя рука без колебаний потянулась к той, что была темнее, — к первачу, настоянному на боярышнике и шиповнике. «Сердешные» капли. Сейчас нам именно это и нужно было — не выпить, а успокоить натруженные, колотящиеся сердца, сбить дрожь в руках.
Мужчины тем временем уже набросились на еду. Борис с аппетитом хлебал окрошку, чавкая, Альберт ел медленно, машинально, словно не чувствуя вкуса. Я подошла к столу с бутылкой в руке… и вдруг замерла. Не двигаясь. Просто стояла и смотрела на них. На Бориса, который с облегчением уплетал мою стряпню, и на Альберта, который избегал моего взгляда.
— Клав, давай уже! Чего застыла как истукан? — Борис протянул руку за бутылкой, не отрываясь от тарелки.
Я медленно, очень медленно поставила бутылку на стол с таким глухим стуком, что оба вздрогнули.
—Погоди-ка, — сказала я почти шепотом, но так, что в кухне стало тихо. — Это как же получается-то? А? — Мой голос набирал громкость и металл. — Ну-у-у… Это для них, для тех быков, я — из дурки на каникулах… А ты… вы тоже что ли решили, что я того? Не в себе? Что я ничего не соображаю?
— Клав, ты о чём? — Борис перестал есть, наконец оторвав взгляд от еды и уставившись на меня. В его глазах мелькнула тревога. Альберт… Альберт просто вжался в стул, словно пытаясь в него провалиться. Он перестал есть.
— Чего я? А того! — я ударила ладонью по столу. Тарелки подпрыгнули. — Это значит, они приезжали квартиру с дачей отжать? Да? Боря-я-я! — я обратилась к участковому с горьким сарказмом. — Да если бы это было так, Альберт давно бы уже остался без всего и без него бы все сделали! Они бы его не предупреждали! Я не слепая! Сейчас методы знаю! Забрали бы тихо, без разговоров. А про казино… — я перевела ледяной взгляд на Альберта. — Про казино и «процентов за сотрудничество» ничего не хотите мне рассказать? А? Со слухом у меня всё в порядке. Я слышала их «песни», пока вы их вязали. Там про «расчёты», про «артистизм» ляпнули… Или… — я сделала паузу, давая словам впитаться. — Или ты, Борис, уже в курсе всего? И покрываешь?
Наступила тягостная пауза. Борис тяжко вздохнул, потер ладонью лоб.
—Клав! Ты пойми… Если вылезет история с казино, с ихними «предложениями», то Альберту… им, этим хлопчикам, хватит и незаконного оборота оружия, и попытки вымогательства. Они — шестёрки. А вот те, кто за ними… они этих шестёрок как пешек сдадут, чтоб самим не влипнуть. Я… я с быком тем, старшим, поговорил. Они будут молчать о подоплёке. Потому что им это тоже невыгодно. Так что… — он посмотрел на меня умоляюще. — Не лезь ты в это дело глубже. Говори завтра то, что в протоколе. Поняла? У нас руки коротки с такими воевать.
— Я-то поняла, — прошипела я, и злость во мне закипала с новой силой. — Но! А как ты узнал, что тут творится? Я звонила — ты не брал. А ты… примчался как на пожар. Или… — мои глаза сузились. — Так! Всё! Рассказывайте! Всю правду! Или мне карабин сейчас взять и вас допросить? — Я сделала резкий шаг в сторону коридора, где стояло оружие.
— Клаудия! Не надо! — вдруг вскрикнул Альберт. Его голос сорвался. Он поднял на меня полные отчаяния глаза. — Я всё тебе расскажу. Всю правду. Борис… — он взглянул на участкового.
Борис махнул рукой, сдаваясь.
—Ладно! Рассказывай! А то она, Клавка, не успокоится. Только помни — что сказано в этой избе, пусть в этой избе и останется. Рот на замок, язык в ж… Поняла? — Он сердито посмотрел на меня, но в его взгляде читалась усталость и понимание. — И дай уже «сердешных». Устал я, черти, с вами!
Я медленно вернулась к столу, с силой поставила бутылку. Борис налил три полные рюмки. Свою проглотил сразу, одним движением, не поморщившись. Альберт лишь пригубил, скривившись. Я свою не тронула.
— Клаудия… — начал Альберт, глядя в стол. Голос его был тихим, надтреснутым. — Прости. Я тогда ещё… когда в твою времянку забрёл… потом всё Борису рассказал. Он меня… понял. Поддержал. Мы с ним… вернее, я. Я починил его старую рацию, служебную. Установил у себя. Чтобы связь была всегда. Я… я ждал их. Я из-за них сюда и сбежал. Думал, не найдут. — Он горько усмехнулся, замолчал, ещё больше ссутулившись. — Я не преступник. Нет. Клянусь. Просто… учёный. И как каждый учёный, бывало, страдал любопытством. Вот однажды… услышал по телевизору репортаж про казино. Как там какого-то толстосума «развели», обчистили до нитки. Каталы, шулеры… целая мафия. Там работали настоящие профи. А у меня… работы уже не было. Лабораторию закрыли. И мне дико захотелось понять КАК. Как они это делают? Рулетку — магнитами, понятно. А карты?Есть меченые, знал. Есть ли своя система, алгоритм? Об этом я тоже слышал. Знаешь, Клаудия, всю нашу жизнь, любой процесс, даже самый хаотичный, можно попытаться просчитать. Это только кажется, что мир цифр скучный. Нет! Всё в жизни циклично, подчиняется скрытым закономерностям. Вот я и… — он сглотнул. — Я же говорил, мама работала в театре. Грим, парики, костюмы… Много чего после неё осталось. Я всё вспомнил. Ни в одно казино не появлялся с одним и тем же «лицом». Вник во все тонкости. Да, я делал ставки. Небольшие. Чтобы проверять свои расчёты, теории. Это был чистый эксперимент. Однажды… да, выиграл прилично. Но чисто случайно, везение новичка. Я никогда не чувствовал этой тяги, жадности, азарта к деньгам, к игре. Весь мой азарт был в другом — в научном исследовании этой… этой грязной кухни.
Он замолчал, переводя дух. В кухне было тихо, только тикали часы на стене.
—Но… за мной, видимо, наблюдали. И вот однажды ко мне в квартиру постучали. Пришли такие же молодцы, как сегодня. Только поумнее. Предложили «сотрудничество». Мои мозги — их деньги. Обещали большой процент. Я отказался. Тогда они… они быстро вычислили, где я храню свои записи, расчёты. Взяли их. И сказали, что вернутся. Дали время «подумать». Мне даже… погоняло, как у них говорят, придумали. «Артист». Вот тогда я и испугался по-настоящему. Мне повезло, я быстро, через риелтора, нашёл этот дом, почти даром. Добирался сюда на попутках, окольными путями, чтобы замести следы. Взял с собой только самое ценное — свои работы. Остальное… ты знаешь. — Он поднял на меня глаза, и в них была неподдельная мука. — Клаудия! Мне так бесконечно стыдно, что подверг опасности и тебя. Втянул в этот кошмар. Но я не вор! Не шулер! Я просто… дурак. Учёный дурак, который полез не туда.
Он закончил. В комнате повисла тяжёлая, густая тишина. Борис смотрел в свою пустую рюмку. Я стояла, скрестив руки на груди, чувствуя, как кипение злости внутри понемногу остывает, сменяясь ледяным разочарованием и усталостью.
— Всё. Хватит, — наконец сказала я, и мой голос прозвучал глухо, без выражения. — Я давно подозревала, что ты… не поверила сразу. Москвич, профессор… дача, квартира, машина… объехал весь мир — и забрёл в наш «Медвежий угол» воздухом подышать? Сказки. Значит, так. Завтра я скажу всё, как в твоих бумажках. — Я кивнула на папку Бориса. — А потом… — я сделала паузу, глядя прямо на Альберта, — потом я больше не хочу тебя знать. Мало ли что ты там ещё скрываешь. Кого ещё сюда нагонишь по твоим «учёным» следам. Ты меня понял? И не называй меня больше «Клаудией» так… так сладко. Клава я. Просто Клава. Понял?
Альберт молча кивнул. Потом медленно, словно старик, поднялся со стула. Лицо его было серым, опустошённым.
—Прости меня, — прошептал он так тихо, что я почти не расслышала, и поплёлся к двери. Шаги его затихли в сенях.
— Клав, ну зачем ты так? — вздохнул Борис, когда дверь захлопнулась. — Мужик ошибся. Чистый теоретик, хотел ещё один научный труд создать, а нарвался… С кем не бывает! И… он сразу, как вы подружились, хотел тебе всё рассказать. Я отговорил. Говорил, зачем бередить, время сейчас неспокойное идёт… — Борис пытался заступиться за друга. Видно было, что они и правда сдружились.
— Ты наелся? — холодно перебила я его. — Тебе ещё домой ехать. И… хватит его защищать. Была бы моя воля, выгнала бы с почестями. Пирогов в дорогу напекла бы! Но… общаться с ним больше не хочу и не буду. Артист… Аферист. Бандюга, хоть и с хвостиком. И ты… Всё. Домой!
Я почти вытолкала его в сени, не слушая возражений. Закрыла дверь на тяжёлый железный крюк, щёлкнула замком. Прислонилась лбом к прохладной древесине. Потом медленно вернулась на кухню.
Села за стол. Налила себе миску окрошки. Взяла ложку. Но аппетита не было. Во рту стояла горечь — не от лука или чеснока. От предательства. От обмана. От того, что тёплый, странный, но уже такой родной островок «счастливой жизни» оказался всего лишь укрытием для кого-то другого. Я ела медленно, механически, давясь комом в горле, и с каждым глотком злость внутри застывала, превращаясь в тяжёлую, неподъёмную усталость и обиду.