По мотивам мансийской сказки
Автор - Степан Коршунов
В давние времена тайга изобиловала жизнью. Леса полнились зверем и птицей, в озёрах кишела рыба, а жившие тогда люди не знали, что такое голод. Это не значит, что животные сами шли в руки к людям, покорно принимая уготованную им участь, всем и всегда нужно было бороться за право питаться. Но в ту далёкую эпоху уходившие в леса охотники никогда не возвращались с пустыми руками.
Бессчётные поколения жили так, достаток казался извечным, а изобилие неисчерпаемым. Люди, не знавшие иной жизни, привыкли к такому постоянству, приняли его как данность и, сами того не заметив, потеряли чувство меры.
Испокон веков охота была сложным и опасным делом, проверяющим человека на прочность. Наградой же была далеко не только добыча, проявивший себя охотник получал нечто гораздо большее, нечто сладкое и пьянящее.
Очень многие мужчины уходили в леса не за зверем или птицей, но за победой, за чувством эйфории, за достижениями, за уважением соплеменников, за подтверждением собственного превосходства.
Поколение за поколением люди превращали охоту из жизненно важного промысла в развлечение. Развлечение для ведомых азартом, для ищущих острых ощущений, для желающих заработать авторитет, для жаждущих потешить собственное самолюбие.
Многие, в основном старики, были недовольны таким отношением к столь важному делу. Они корили молодых охотников за безрассудство и несдержанность, взывали к их благоразумию, но никто не слушал старческих причитаний. Что сильным и удалым добытчикам трофеев до нравоучений слабых, выживших из ума стариков?
Кто-то упрямо продолжал пытаться вразумить молодых охотников, но гораздо больше стариков просто перестало выходить из своих жилищ, чтобы не видеть гниющих куч понапрасну забитой дичи.
Так шло время, и никто, ни печальные старики, ни молодые охотники, не видели, не хотели видеть, как мир вокруг неотвратимо меняется.
Однажды проснувшиеся очередным утром люди вышли из своих жилищ и взялись за хозяйственные дела. Только ни одна работа не ладилась, ведь у каждого сухим комом в горле стояли слова:
"Что-то не так. Что-то очень сильно не так!"
Люди, не понимающие, что за напасть, что за беда с ними случилась, пристально всматривались, пытаясь увидеть хоть что-то инородное, хоть что-то, что было не на своём месте или чему было не место вовсе. Встревоженные люди напряжённо вслушивались, силясь найти, сами не зная что, лишь бы облечь невыразимый ноющий ужас во что-то конкретное.
И они нашли.
Тишина. Вот что было не так.
Абсолютная, давящая тишина, какой просто не может быть в живом лесу. Ведь тайга полнится звуками, в ней постоянно что-то шуршит, свистит или воет. Птицы зачерпывают крыльями холодный воздух, сухие опавшие ветки хрустят под копытами лосей, трава шуршит под брюшками мелких ползающих зверьков – так звучит дыхание леса.
Шорохи, скрипы, пение птиц, крики зверей, да хотя бы гул ветра – хоть что-то же должно было быть! Тайга не может быть немой!
Но она была.
Потрясённые люди молча стояли и смотрели друг на друга, не находя слов. Охотники, взяв луки и стрелы, ушли в леса, поплыли по рекам, зашли в болота, но все до одного вернулись с пустыми руками. Леса, болота и озёра опустели, никаких птиц, никаких зверей, даже следов не было – из тайги пропала вся жизнь.
"Страшно стало ходить по тайге – говорили мужчины, вернувшиеся с охоты – Что-то, чему нет названия, давит со всех сторон, и от этого никуда не деться"
Так людей постигла страшная, никогда прежде невиданная и неведанная, беда.
Люди узнали, что такое голод.
Тогда закрывшиеся от соплеменников старики оставили своё затворничество, пытаясь хоть чем-то помочь. И когда очередной, казалось бы, ничем не примечательный старик переступил порог своего жилища, на ветвь сосны сел глухарь.
Как только шум тяжёлых крыльев достиг ушей охотников, тут же в сторону птицы полетели стрелы. Но глухаря словно и не было.
Его искали. Долго искали. Но не нашли. Проклятья и ругань сыпались с языков охотников, и только тот старик, при чьём выходе появилась птица, понял, что это значило.
Шло время, холодные когти голода всё глубже впивались в людские животы, а охотники всё так же возвращались ни с чем. Они рассказывали, что сосны и кедры с каждым днём всё больше становятся похожими на сгнившие зубы, обнажённые в страшном и враждебном оскале.
Голодающих людей охватывали апатия и отчаяние, они становились безразличными ко всему вокруг них.
И когда в одну из ночей тот старик, при выходе которого появился глухарь, один ушёл в темноту леса, никому ничего не сказав и не взяв с собой ничего, его соплеменники никак не отреагировали. Даже малодушной радости, что одним голодным ртом стало меньше, и той не было.
Время спустя охотники, отправившиеся на очередную обречённую вылазку, зашли как никогда далеко в лес. Там они нашли то, чего никак не ожидали:
Они нашли старика, того самого, что давно ушёл в ночь и, как все считали, безвозвратно сгинул где-то в тайге. Но старик, хоть и лежал без чувств на промёрзлой земле, всё-таки был жив.
Любопытство оказалось сильнее безразличия, старика перенесли под крышу жилища, отогрели и выходили его. И, к удивлению многих, дряхлый старик, переживший неизвестно что, открыл глаза.
Когда к нему вернулись необходимые крупицы сил, старик поведал, что он видел и что пережил.
Свой рассказ он начал с истории, произошедшей с ним в то время, когда тайга ещё была полна жизни.
Однажды этот старик брёл среди деревьев. Он шёл и вдруг остановился: в ложбине перед ним лежал лось, истекающий кровью. Раненый зверь силился подняться, но каждый раз падал, с его губ слетали тяжёлые хрипы и хлопья пены, розовой от крови.
Старик осторожно подошёл к раненному животному, лось не испугался и не вздрогнул. Даже когда старик чистил его раны, лось оставался бесстрастным. Только его влажные глаза хранили выражение, для которого у людей нет названия.
И в бездонной черноте этих нечеловеческих глаз старик прочёл, что лосю нужно только встать на ноги, а дальше он сам легко пойдёт и уже не остановится.
Старик срубил длинную и относительно прямую ветку, просунул её между боком лося и склоном ложбины и тяжело выдохнул, надеясь, что ветка выдержит. Тело старика горело, по его лицу тёк пот, но он не собирался останавливаться.
На закате лось был на ногах. Очень долго он просто стоял, казалось, даже не дыша. Громадный лось посмотрел на человека, такого маленького и хрупкого, выжавшего из себя все силы, и, не издав ни звука, грузно двинулся в глубь леса.
Когда же тайга вымерла, этот старик сильно переживал и много думал, что можно сделать и как помочь людям. И однажды, в одну из ночей, он видел гнусный, беспокойный сон, какой бывает во время горячки.
Старику снилось что-то большое, бесформенное и горячее. "Великий гнев тайги наказал людей, он спрятал от них всех зверей, всех птиц и всю жизнь"
Никто не говорил этих слов, старик даже не слышал их, как слышат ушами человеческий голос, но эти слова звучали в нём, как будто они всегда, с самого его рождения, были с ним, были его частью.
Когда старик проснулся, то знал, что должен делать.
Той же ночью он ушёл в чащобу молчавшей тайги. Там его ждал тот лось, которому он однажды помог. Старик, не веря, что и вправду это делает, взобрался на высокую спину, состоявшую из бугров мышц, и громадное животное двинулось сквозь вымерший лес.
Старику было страшно, в его голове назойливо роились предательские мысли: "Не выжил ли он из ума? Может, на самом деле его сразила болезнь, а всё, что он сейчас видит – лишь горячечный бред?"
Долго, очень долго зверь нёс человека на своей спине. Они шли через пустые леса, сквозь пустые болота, минуя пустые реки, и оставляя позади пустые горы.
Наконец лось остановился.
Хоть сколько-то знакомые старику места давно остались далеко позади. Здесь же были только старые, хмурые деревья таких поразительных размеров, каких старик никогда прежде не видел, он даже не знал, что такое может быть. И никакой звук, даже шорох травы, едва слышный самым чутким ухом, и тот не осквернял величественную и грозную тишину.
Старик понял: он там, где нужно. Он низко поклонился зверю, что его сюда привёз, поклонился всем четырём сторонам, тяжело выдохнул и ступил под чёрные своды вековых кедров.
Чем дальше шёл старик, тем гуще становился лес, и тем меньше света пробивалось сквозь плотную завесу далёких вершин. Старик шёл, пока не оказался в кромешной и непроглядной темноте. Он не мог ни идти дальше, ни вернуться обратно, ведь не было видно никакого пути, никакой дороги, не было видно вообще ничего.
Старик долго стоял, пытаясь вглядываться в обступившую его черноту, аккуратно делал робкие шаги, надеясь, что не свернёт себе шею, неудачно попав ногой в подлую яму.
Но вот старик что-то увидел! Или это всего лишь рябь в глазах от постоянного напряжения?
Но нет же! Это свет! Это действительно свет! Далёкий бесформенный всполох трепетал на грани видимости, попирая всеобъемлющую черноту. Теперь у старика был ориентир, дающий хоть какое-то направление в этой бесконечной тьме без верха и низа.
Старик шёл к далёкой мерцающей точке, и ему казалось, что он не двигается, хоть он и упорно перебирал ногами. Такое бывает, когда никак нельзя отследить течение времени, как сейчас нельзя было увидеть, меняется ли с каждым шагом старика пейзаж вокруг него.
Но вот, как казалось старику, после целой вечности неустанного пути, он пришёл и смог рассмотреть то, что вело его сквозь бесконечное чёрное ничто.
Луч солнца, каким-то чудом проникший в это царство непоколебимой тьмы, вырывал из её власти куст рябины, казавшийся сейчас искрящимся пламенем, на которое было больно смотреть.
Ошеломлённый старик медленно подошёл ближе и вдруг увидел, как между ветвей рябинового куста мелькает маленькая серая тень.
На ветку села птичка с белой грудкой, она клюнула ягодку, одну, другую, и как-то неожиданно гордо и разумно повернула голову к старику. И в маленьких глазах белогрудки старик прочитал немой вопрос:
"Зачем ты пришёл?"
Старик упал на колени и стал говорить, рассказывать о постигшем людей горе и об их несчастье. Он молил великий гнев тайги сжалиться и вернуть упрятанных от людей животных. Обещал и слёзно клялся, что люди усвоили урок, осознали своё безрассудство и больше не станут попусту растрачивать блага лесов и озёр.
Старик просил, умолял, плакал, но его хрипнущий с каждым словом голос единственный звучал в тишине. Белогрудая птица, старые деревья и давящая тьма хранили тяжёлое молчание.
И это молчание открыло старику страшные ответы на его мольбы.
Гнев тайги не спасал зверей и птиц, не укрывал и не прятал их от людей. Зверей и птиц не стало, потому что люди всех убили.
Охотники убивали живые существа не из-за нужды, но для удовольствия, чтобы показать свои умения и удаль, или просто ради забавы. Ведомые ненасытной жаждой убийств, необузданной гордыней и желанием соперничать, люди опустошали леса, не желая этого замечать.
Человек в ответе за постигшее его несчастие, и ничего уже не изменить.
Вот что тайга поведала старику, и это были последние его слова.
Вплоть до своей скорой смерти старик не сказал больше ничего.
Прошедшие с тех пор года не становились легче, а охота безвозвратно стала невыносимо тяжёлой, практически не приносящей никакого результата. Сжираемым голодом людям пришлось поступиться своей гордостью и уподобиться животным, что поедают выкопанные из земли корни, растущие на кустах ягоды и прочую грязную пищу.
И человек выстоял, приспособился к новой жизни, но воспоминания о сладком мясе были сильны. Несмотря ни на что, ни на какие лишения и ни на какие невзгоды, память о лучшем времени и о лучшей жизни не отпускала людей.
Охотникам приходилось на долгий срок уходить далеко в леса, лелея робкую надежду на хотя бы даже самую тщедушную добычу. И они уходили, отправляясь в неизвестные, никогда прежде не виданные края.
Иногда, очень редко, они даже возвращались не с пустыми руками. Но охота, по всей видимости, стала не только невыносимо тяжёлой, но и как никогда опасной, ведь с каждой удачной охоты всегда возвращалось на одного человека меньше.
Большинство людей предпочло делать вид, будто никто ничего не понимает, а охотники, в свою очередь, что не замечают, как на них смотрят.
Но какие бы злодеяния ни совершали люди, пустые леса навсегда останутся безмолвными свидетелями всех человеческих преступлений.
Совершённых и грядущих.