По мотивам датской сказки
Автор - Степан Коршунов
Жил на свете юноша – нищий безродный сирота. У него не было добросердечных соседей, что приютили бы мёрзнущее дитя, ему не встречались сострадательные незнакомцы, что подали бы хлеба голодному мальчику, и ни один ремесленник не хотел брать затравленного бродягу себе в подмастерье.
Сколько он себя помнит, этот сирота бродяжничал. В хорошие дни он перебивался случайной работой, грязной и неблагодарной. В плохие дни, каких было больше всего, он рылся в кучах мусора и объедков или жевал жёсткие ягоды, надеясь, что они не ядовиты.
И вот сирота бесцельно слонялся по городам и лесам, пока однажды ему не преградил дорогу высокий старик.
"Бродяга! – обратился к юноше незнакомец – Ты доволен такой жизнью? Каждый день перегрызать глотки и распарывать животы, чтобы дожить до очередной ночи, и, проснувшись следующим утром, понять, что вокруг всё та же выгребная яма, и ничего не изменилось. Ты доволен такой жизнью?"
Сирота напряжённо молчал, не зная, чего ждать от этого старика.
"Я могу всё изменить для тебя – продолжил старик – Могу достать тебя из той выгребной ямы, в которой ты увяз. Мне позарез нужны рабочие руки, а ты можешь наняться ко мне на службу. Я положу тебе хорошую плату: мешок далеров за первый год твоей работы."
"И каждый последующий буду по мешку прибавлять. Шесть мешков далеров за три года прилежной службы – вот моё тебе предложение."
Юноша не верил этому старику,
но серебро в руках незнакомца было достаточно красноречиво.
И сирота последовал за стариком, уверенный в том, что, если «наниматель» задумал какое-либо злодейство, ему хватит сил отбиться. А там уже и серебро станет незнакомцу ни к чему.
Но чем дольше они шли через густеющий с каждым шагом бор, тем яснее юноша осознавал своё безрассудство: вокруг не было слышно ни пения птиц, ни криков зверей, ни даже шелеста листьев, только тишина бездыханного леса.
Сирота хотел бежать прочь, наплевав и на старика, и на серебро.
Но он застыл, не веря своим глазам.
Дремучий частокол расступился, явив необъятное озеро. После душащей тесноты не дышавшего леса, после единственного коридора в непроходимой чащобе, после сводящей с ума мёртвой тишины этот простор, этот воздух, этот вид – всё это было словно удар под дых.
Сирота заворожённо смотрел на безмятежное водное зеркало, и ему казалось, что оно сияет, хоть в жидко-сером небе не было даже намёка на солнце. Подозрения и тревоги, сомнения и страхи – теперь всё это стало таким далёким, таким неважным.
"Твоя служба начинается здесь и сейчас" – сказал старик, указывая в сторону плоскодонки на каменистом берегу.
Юноше не хотелось возмущаться словам старика, как и не хотелось поносить его всеми проклятиями, какие сирота выучил за всю свою бродяжническую жизнь. Не хотелось даже чертыхаться про себя, хоть юноша и один ворочал тяжёлые вёсла.
На душе у него было легко и просто, и стоявший над душой старик со своими условиями и правилами работы не мог омрачить этого настроения.
"Будешь служить мне ровно три года и слушаться меня во всём. Будешь неукоснительно следовать всем моим инструкциям, даже если будет непонятно или покажется чудным. Будешь делать всё, как говорю, и бояться тебе будет нечего. И покуда из-под моей воли не выйдешь, никакой беды с тобой не случится."
Так сирота правил лодку к жилищу его нанимателя.
К жилищу, что было сокрыто в горе подле сверкающего озера посреди дремучего неживого леса.
Следуя указаниям старика, юноша завёл плоскодонку под свод наполовину затопленного грота. Там он, всё так же направляемый стариком, пришвартовал их судно к кольцу, врезанному в камень пристани, и последовал за человеком, бывшим теперь его хозяином.
Старик всё дальше вёл юношу по каменному коридору, и чем меньше вокруг оставалось света, тем более явным становилось зловоние. После сладкого озёрного воздуха сироту встретил смрад, от которого слезились глаза.
Юноша боялся предполагать о природе этой вони, но стоило тесному тоннелю кончиться, и ответ стал очевиден.
В пещерной галерее томились бесчисленные животные. Их было так много, что вольеры и клетки с ними, не кончаясь, уходили в темноту за пределы видимости.
Сирота не мог поверить своим глазам, а старик объявил предстоящую ему работу: вычистить все вольеры и накормить всех зверей.
Юноша очень многое хотел высказать своему нанимателю, но прекрасно понимал, куда завёл сам себя.
Сирота взялся за порученную ему работу, понося старика всеми проклятиями, какие он выучил за свою бродяжническую жизнь. Понося про себя, само собой.
Сирота работал и не переставал дивиться количеству и многообразию животных. Одних он видел и знал, о других только слышал, а о существовании некоторых и предположить не мог.
Дивился юноша и тому, что все эти животные выглядели, насколько он мог судить, больными, исхудавшими и понурыми. И ещё удивительным было то, что все звери оставались к Сироте безразличны, даже большие и грозные, даже те, кто выглядел как хищники.
Юноша сделал всё.
Вычистил все вольеры, накормил всех зверей, всё. Всё, что ему было велено. Честно выполнил всю грязную и неблагодарную работу.
Старик похвалил чертовски уставшего сироту, отметив, как прилежно и добросовестно тот работал, не тратя своих сил на жалкое нытьё, бесполезную ругань и пустые проклятия.
Старик объяснил, что юноша давал животным не простой корм, и кормёжка таким полагается лишь раз в три года.
"Пока ты свободен, будешь нужен, позову тебя" – С такими словами хозяин положил ладонь на лоб своему работнику.
Неожиданно тяжёлая старческая рука, как казалось юноше, давила ему прямо на глаза. Сирота не успел этому удивиться – что-то происходило вокруг него.
Уши заложило, голова налилась тяжестью, глаза не могли ни на чём остановиться, ощущение границ собственного тела растворялось, будто сирота проваливался в обморок.
Но это не был обморок, это было что-то совсем другое.
Глаза колол свет восходящего солнца, нос щекотал запах опавших листьев, горло студил холодный воздух, и всё такое яркое.
Вокруг был лес. Большой, тёмный, полный неслышных ранее звуков.
Дремучий лес грозно высился со всех сторон и простирался дальше, чем видели глаза. А сирота сейчас, в этом огромном лесу, ощущал себя совсем небольшим, даже очень маленьким, но полным сил и энергии, словно его тело было натянутой тетивой.
И так много в нём было сил, и так много всего можно было сделать. Маленький и юркий сирота носился по дремучему бору, и никакая преграда не могла его остановить.
Его преследовали, за ним гнались, кто-то большой, злой, хищный, и их было много. Но сирота был быстрее, и громадные зубы смыкались где-то далеко позади. А сирота всё бежал, бежал всё дальше, всё быстрее, всё легче, всё невесомее...
Пока в один момент...
Всё не растаяло.
Видения и образы, переживания и чувства, всё это исчезло, оставив после себя одну лишь пустоту. В голове было вязко, бесформенные пятна непонятных цветов, плывшие перед глазами, неуверенно обретали чёткость.
Вокруг была только густая темнота, пропахшая звериными нечистотами, и какой-то высокий человек. Сирота молча смотрел в никуда, а этот старик задал ему вопрос: "Понравилась ли тебе служба?"
Старик не получил ответа, но по одному лишь виду юноши он понял всё, что ему было нужно.
Когда к сироте в достаточной мере вернулся разум, его Наниматель показал мешок, туго набитый серебром, что заработал юноша, и спросил: "Хочешь ли послужить мне ещё один год?"
Сирота смотрел на неисчислимые клетки с понурыми птицами самых разных форм, цветов и размеров. Смотрел и оценивал предстоящую ему работу.
Ему случалось ночевать в заброшенном сыром курятнике – там пахло лучше. Но юноша вновь взялся за порученную работу, хоть и клетки с диковинными птицами и уходили дальше, чем видели глаза.
Ещё в вольерах с животными Сирота пробовал считать дни, сколько уже работает, но достаточно быстро бросил это. Много, очень много, и так было понятно.
Почему юноша не ушёл, не сбежал, но продолжил служить старику, он не мог дать внятного ответа.
Хозяин похвалил сироту, когда тот всё вычистил и всех накормил, и снова старческая рука легла на лоб уставшего юноши.
Старик говорил, что птицам полагается тот же особый корм, и так же раз в три года, но юноша уже ничего не слышал. Он становился очень маленьким и лёгким, но полным сил и стремлений.
Вокруг был свет.
Ослепительно яркий свет, не оставляющий места теням.
И в лучах этого слепящего света витал маленький, почти невесомый сирота. Он легко скользил по окружавшим его горячим и холодным потокам и взлетал всё выше и выше.
Его преследовали, чёрные тени довлели над ним, большие, грозные, хищные, и их было много. Но сирота был неуловим, никто и ничто не могло достать его, и острые когти понапрасну вспарывали холодный воздух.
А сирота всё летел. Летел всё дальше, всё выше…
Так слились в единый поток образы и переживания, и нельзя было сказать, как долго это длится, пока всё не исчезло.
Когда юноша пришёл в себя, он увидел мешок далеров – плату за первый год работы на старика, и рядом с ним два новых – плату за второй год.
Следующей работой сироты стала чистка прудов, конца которым не было видно ни с одной из сторон, и кормёжка рыб, что томились в них. Юноша взялся и за это, и ему открылись самые разные, странные и невероятные существа.
Именно существа – ведь в бессчётных прудах и садках обитали далеко не только рыбы. Но сирота уже не удивлялся ни многообразию форм причудливых водных тварей, ни их болезненному виду. Он просто выполнял порученную работу, стараясь ни о чём не думать.
И вновь юноша всё сделал, хоть работа в тех нескончаемых прудах и садках и заняла безобразно много времени.
В этот раз хозяин ничего не сказал, только протянул руку, и сирота сам вложил голову в старческую ладонь. Юноша ждал, перестав дышать от внезапно кольнувшей мысли: что в этот раз ничего не будет?
Но стоило только повиснуть этому вопросу, как перед глазами сироты потемнело.
Всё его тело стало тяжёлым и вязким, все звуки померкли и казались теперь очень далёкими, а ноздри наполнились запахом солёной воды, и как будто не только запахом.
Вокруг была чернота, и помутнение в глазах сироты было ни при чём.
Эта чернота была густой и осязаемой, абсолютной и подавляющей.
И в этой черноте, испокон веков не знавшей лучей солнца, юноша ощущал себя ничтожно маленьким и невесомым. Но также он чувствовал, даже знал, что ему подвластны все стороны и любые направления.
Маленький и проворный Сирота дерзко бросал вызов сокрушительной черноте, зная, что она не властна над ним, и двигался всё дальше в недостижимые никому иному глубины.
Его преследовали, невыразимые ужасы окружали его, большие, грозные, хищные, и их было много. Но Сирота был проворнее, и никакой ужас, извивающийся в чёрной пучине, не мог ему навредить.
Проворный, неуловимый и невесомый Сирота погружался всё глубже и глубже, пока в один момент не заметил нечто странное. Словно одинокий луч солнца, пробившийся сквозь плотную завесу непроглядных туч.
Но такого не могло быть! Откуда здесь, на этой убийственной глубине, было взяться свету?
Заворожённый и заинтригованный Сирота двигался теперь осмысленно, приближаясь к намеченной цели.
И он увидел...
Нечто грандиозно большое и неописуемо прекрасное. Нечто, попиравшее своим сиянием извечную тьму.
Поражённый Сирота приблизился к этой громаде и вдруг осознал, что ясно видит сквозь её стены, хоть те и блестели подобно зеркалу. Он видел пустоты за прозрачными стенами, видел предметы, на вид очень дорогие, и видел роскошь в каждой детали.
Но всё это великолепие меркло, ведь была она…
И хоть было видно, что она хмура и печальна, от её красоты в душе и сердце Сироты проснулось что-то давно позабытое. Что-то такое, что, как сейчас ему смутно казалось, Сирота испытал, когда-то давно увидев озеро, сокрытое мёртвым лесом. Озеро, подле которого была гора, а в этой горе...
Какое-то неясное воспоминание чесалось у Сироты в уголках глаз, как когда слово, знакомое и привычное, теряется и неуловимо вертится на кончике языка.
Кажется, вот-вот, но…
На сироту обрушилось чувство, как если бы ему на голову надели жестяной котёл и долго по нему били. И вместе с тем стало отчётливым и явным ощущение, будто глаза юноши всё это время были залиты киселём.
Но сейчас вязкая пелена спадала, взгляд фокусировался, и даже головокружение ослабляло свою хватку.
Сирота не понимал, где находится, ведь всё то, что видели его глаза, просто не могло быть взаправду. Но оно было. И она была.
"Кто ты такой? Ты слуга моего отца? Я слышала твои мысли, как ты думал о его владениях. Он задумал очередное коварство и послал тебя шпионить за мной? Отвечай мне!"
Юноша не мог противиться её воле, откуда-то он точно знал, что у него нет шансов выстоять против неё. Но Сирота и не хотел противиться ей.
И он рассказал всё, что с ним приключилось, насколько бы чудно или безумно его история не звучала. Хотя переживать о невероятности его истории было бессмысленно, ведь он говорил под сводами хрустального замка, покоившегося на морском дне.
"Значит, он решил загубить новую жизнь…" – помрачнев, сказала она.
"Теперь ты внимательно слушай меня: мой отец, к которому ты так безрассудно нанялся служить – жестокий колдун, тиран и деспот, изводящий все окрестные земли"
"Хоть он мне и отец – я его ненавижу. Он заточил меня в этой хрустальной темнице, будто её роскошь может купить мою любовь и перевесить его ко мне жестокость. Отец скоро развеет заклятие, и ты – незапятнанная жизнь в его плену – хочешь не хочешь, но вернёшься."
"А до тех пор, пока у нас есть время, слушай и запоминай всё, что скажу, ведь я знаю многие из его секретов.
"Я знаю, как его погубить..."
И дочь колдуна рассказала сироте, что скоро один король, должник колдуна, должен будет выплатить свой долг или расстаться с жизнью, а платить ему нечем. Она предупредила, что её отец будет предлагать сироте ещё год службы, но тот должен отказаться, взять шесть мешков далеров и найти того короля.
"Предложи ему своё серебро с таким условием, чтобы взял тебя с собой, когда пойдёт к колдуну. Король не сможет тебе отказать, и, хоть он и выплатит долг, его просто так не отпустят."
"Отец задаст три загадки, а ты встань рядом с королём и отвечай так…"
Дочь колдуна учила, как отвечать на загадки, как поступать дальше, как уберечься ото всех ловушек и как, в конце концов, убить колдуна.
А сирота всё слушал её голос…
Пока всё не начало таять.
Она всё ещё что-то говорила, теперь беспокойно, но юноша больше ничего не слышал. Он ответил ей, выкрикнул в обступившую темноту, что сделает всё, как она сказала.
Сирота надеялся, что он действительно ответил.
Вязкие ведения сошли, юноша пришёл в себя, но что-то было не так. Он не мог никак пошевелиться, не мог даже набрать воздуха в грудь.
Старик долго смотрел на него тяжёлым взглядом исподлобья и, наконец, сказал:
"Неужто ты думал, что мне не известно о каждом твоём шаге? Неужто ты думал, маленький безродный ублюдок, что я не слежу за своей дочерью? Неужто ты думал, выкидыш прокажённой потаскухи, что я не знаю обо всём, что происходит в моих владениях?!"
Изрубленное морщинами лицо расплылось в гнусной улыбке.
"Не бойся, я не убью тебя, я даже на тебя не сержусь. Наоборот, я тобой очень доволен! Ты хорошо развлёк мою дочь. Ты даже подарил ей подобие надежды! Какой забавный план она сочинила! Стоило один раз развлечься, так всё! Я каждому должнику одни и те же загадки задаю! Но придумано ловко, даже коварно, может и получилось бы. Всё-таки моя дочь!"
Старик снова посмотрел на неподвижного сироту: из немигающих глаз текли слёзы.
"Я найму тебя на работу. Такую, с какой ты прекрасно справишься..."
"Найму бессрочно..."
С тех пор сирота, маленький, скользкий и холодный, бесцельно плавает подле хрустального дворца, не помня себя, не помня своей жизни, не помня ничего.