Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 145
На следующий день мы решили с мамой немного прогуляться по окрестностям. Бесконечное сидение в четырёх стенах номера, с его запахом чужой чистоты и бубнежом телевизора за стенкой сводило с ума. Нас здесь никто не знает, да свежий воздух не повредит. Я отчаянно нуждалась в ощущении нормальности, в простом движении, в доказательстве, что снаружи всё ещё существует обычный мир с простыми людьми, которые ни от кого не скрываются.
Боже, как отчаянно мне хотелось теперь вернуться на полгода назад, когда я не оказалась еще в водовороте этого безумия!
Утро было серым, тихим, словно Москва притаилась в ожидании чего-то неприятного. Тяжёлые, низкие облака застряли между высотками, обещая мокрый снег, но пока лишь нависали безмолвным потолком. Мы вышли на пустынную улицу, свернули в сторону огромного зелёного массива. Тимирязевский парк, в котором несколько дубов когда-то посадил сам Пётр Первый, встретил нас ледяным безмолвием. Промозглая сырость пробиралась сквозь швы пальто.
Мы шли по аллее, и хруст промёрзшего гравия под ногами казался невероятно громким в этой гробовой тишине. Зимние голые деревья вытягивали к небу скрюченные чёрные ветви, напоминая гигантские щупальца, застывшие в немом крике. Я ждала, что мама заговорит о чём-то нейтральном – о погоде, о жизни в Невьянске, какую-нибудь музейную историю. Мы так мало говорили о простом за эти дни. Но она плотно сжала губы, а это молчание было напряжённым, натянутым, как струна перед срывом. Я чувствовала её волнение физически – оно исходило от неё волнами и накладывалось на мою собственную тревогу, усиливая.
Ольга Сергеевна остановилась возле голых, заиндевелых кустов сирени, будто разглядывая причудливые узоры инея на почках. Потом, не глядя на меня, глядя куда-то вглубь зарослей, тихо спросила:
– Скажи, а как ты познакомилась с тем сыщиком, который составил для тебя доклад о Леднёве?
Вопрос был таким неожиданным, простым и странным, что я на секунду потеряла дар речи. Мозг, отвыкший от простых человеческих взаимодействий и заточенный только на выживание и анализ угроз, застыл в пустом, белом ступоре. В голове пронеслась единственная мысль: «О чём она? Зачем сейчас об этом?» И тут же, как щелчок, – стыд за эту мысль. Это же мама. Я машинально выдавила:
– А что такое?
Ольга Сергеевна медленно повернулась ко мне. Её лицо было усталым и невероятно серьёзным. Морщинки вокруг глаз и губ обострились. Во взгляде не было ни тепла, ни утешения – только холодная, кристальная ясность, от которой стало ещё страшнее.
– Как ты знаешь, я много лет пыталась расследовать, пусть и находясь на Урале, преступную деятельность Леднёва. Так вот, вчера, когда ты уснула, я ещё раз перечитала доклад сыщика и обратила внимание на некоторые несостыковки. Они пришли мне на ум в первый раз, но решила всё-таки проверить. Вдруг ошиблась и чего-то не поняла?
Лёд тронулся где-то глубоко внутри, в самой сердцевине того шаткого островка уверенности, что зиждился на этом докладе. Трещина побежала к самым пяткам, и земля ушла из-под ног.
– Какие несостыковки? – спросила я, и голос прозвучал неестественно громко.
– Давай присядем.
Мы сели на холодную лавочку, покрытую инеем. Его пришлось смахнуть перчатками. Когда расположились, холод моментально начал пропитывать ткань брюк. Но я всё равно дальше бы и шагу не сделала – так сильно разволновалась. Мама заговорила по памяти, глядя куда-то в пространство перед собой, как бы читая невидимый текст.
– Первое и самое вопиющее – датировка перевода через кипрский банк «Астравел». Это финансовое учреждение, по моим данным, прекратило все операции с российскими юрлицами и транзитные платежи ещё в 2001 году из-за давления регулятора. Приказ был внутренний, но о нём знали в профессиональной среде. Указанная же в отчёте операция датирована ноябрём. Провести такую сумму было физически невозможно – система бы её просто отвергла. Второе – детально расписанная встреча Леднёва с доверенным лицом, неким господином Вербицким, в ресторане «Ривьера» в Сочи. В тот день, шестого декабря 2002 года, в городе был объявлен жёлтый уровень опасности из-за штормового ветра, повалены деревья, оборваны линии электропередачи. Аэропорт не работал двенадцать часов. Все рейсы были отменены или перенаправлены. Прилететь или улететь было невозможно. О чём они могли говорить за ужином, если физически не находились в одном городе? Откуда сыщик взял детали их беседы? Третье – в разделе о госзакупках фигурирует компания-подрядчик «Стройгарант», которая, согласно отчёту, получила крупный тендер от фонда Леднёва в конце 2015-го. Но «Стройгарант» был официально ликвидирован по решению арбитражного суда за полгода до этого. Мёртвая фирма не может выигрывать тендеры и подписывать акты выполненных работ. Таких моментов, Алина, я нашла пять. Пять ключевых фактов, которые рассыпаются в пыль при первом же прикосновении. Не опечатки, не неточности – фундаментальные ошибки, которые перечёркивают достоверность всего документа. И таких там наверняка больше, доклад объёмный.
Мир вокруг меня замер, схлопнулся, превратился в тоннель, на конце которого было лицо матери. Шум города, карканье ворон, свист ветра в голых ветвях – всё это ушло в глухую, звенящую пустоту, будто кто-то выдернул штекер из розетки реальности. Я чувствовала только леденящий холод сиденья сквозь ткань пальто и бешеное, неровное биение собственного сердца, которое колотилось где-то в горле, мешая дышать. В ушах стоял гул.
– Это… могут быть неточности, – прошептала я, пытаясь ухватиться за последнюю соломинку здравого смысла, за версию, которая не вела в пропасть. – Данные могли устареть… Или сыщик пользовался какими-то своими, закрытыми источниками, которые…
– Данные, которые частный детектив с репутацией Игоря Сергеевича, если он действительно такой профессионал, как его описывали, обязан был перепроверить десять раз, – безжалостно, словно скальпелем, парировала мама. Голос её был ровным, почти бесстрастным, и от этого было ещё хуже. – Нет, дочка. Это не ошибки. Вброс. Фальшивка. Документ, специально сконструированный так, чтобы выглядеть правдоподобно при беглом взгляде и рассыпаться при первой же серьёзной проверке.
Она наклонилась ко мне ближе, и от неё пахло духами и холодным воздухом. Глаза Ольги Сергеевны в этот миг стали чужими – острыми, проникающими, как рентгеновские лучи. Передо мной теперь сидела не мама, а заместитель директора детского дома по АХЧ, Елена Романовская, которая несколько лет работала в тесном контакте с благотворительным фондом «Надежда» и многое, даже слишком, узнала о его работе.
– А теперь скажи мне, Алина. Кто познакомил тебя с Игорем Сергеевичем? Кто дал тебе его контакты? Кто его так нахваливал?
– Снежана… – выдохнула я, и почувствовала, как бледнею, как каждая капля крови отливает от кожи лица, оставляя лишь ледяную, восковую маску. – Она дала контакт и рекомендовала. Сказала, что встречалась с его сыном, но у них не заладились отношения, а общение с Игорем Сергеевичем осталось. Он предложил свою помощь, если понадобится когда-нибудь, и Снежана согласилась. Еще добавила, что служил в «Конторе», очень умный и надёжный человек.
Мама закрыла глаза, будто получила невидимый, но очень сильный удар в солнечное сплетение. Её плечи слегка сгорбились. Когда она открыла их снова, в них не было ни гнева, ни паники – только глубокая, беспросветная, выстраданная усталость человека, который слишком долго бежал по кругу и вот снова увидел знакомую, жуткую развилку.
– Тогда всё понятно, – тихим, расстроенным, почти безнадёжным голосом сказала она. – Этот доклад – выдумка чистой воды. Леднёв организовал это через Снежану, чтобы, когда ты, обнадёженная «железными» уликами, решишься открыто ему противостоять – пойти в прокуратуру, в СМИ, – нанести последний, сокрушительный удар.
Её слова падали, как тяжёлые, отполированные голыши, в ту самую пустоту, что зияла теперь во мне на месте недавней уверенности. Каждое слово било, лишая воздуха.
– Какой… удар? – спросила я, уже догадываясь и с ужасом представляя контуры катастрофы, но отчаянно нуждаясь услышать ответ, чтобы окончательно убить в себе последние остатки глупой надежды.
– Убрать нас обеих и вернуть свои миллионы из-за рубежа, – ответила мама просто и чётко, как констатируя диагноз, который она поставила и теперь озвучивала вслух. – Представь, что было бы. Ты предъявляешь этот доклад, как козырь. Начинается шум. Проверка. И тут выясняется, что он – липа. Алина Романовская – клеветница, пытающаяся очернить репутацию уважаемого человека. На нас заводят дело, полностью уничтожают в суде и в прессе. А пока все следят за этим цирком, его деньги, которые, возможно, и правда были временно заблокированы, тихо и мирно возвращаются в нужное русло. Или он просто на этом фоне выводит их окончательно. Мы становимся громоотводом, Алина. И одновременно – мусором, который мешается под ногами. Сейчас не девяностые, чтобы убивать нас посредством киллера. Нас просто посадят в тюрьму, а там уже… ну ты понимаешь.
Я помрачнела. В глазах потемнело, будто кто-то выключил свет. Внутри всё сжалось в один плотный, болезненный комок стыда и ярости. Я была готова расплакаться – не от страха, а от бессилия, от осознания собственной глупости, от ярости на себя и на этого человека, который, казалось, держал наши жизни на ниточках и забавлялся, как кукловод. Неужели Леднёв снова нас переиграл?! Опять оказался на десять шагов впереди, подсунув красивую, блестящую ловушку, в которую мы так жадно кинулись, увидев в ней не силуэт капкана, а выход. Получается, всё это время мы с мамой были не борцами, а марионетками в его спектакле, и даже наш бунт оказался прописан в сценарии.
Ольга Сергеевна сняла перчатку и положила свою руку поверх моей ледяной. Её ладонь была сухой, тёплой, покрытой крошечными шрамиками от работы с бумагами. Это прикосновение не несло утешения – оно было мостом, соединяющим два острова отчаяния.
– Но по крайней мере у нас есть Павел Аронович, и с его помощью мы сможем начать новую жизнь где-нибудь далеко от России, и нас никто не найдёт, – сказала она, и фраза прозвучала, как последняя искра надежды в кромешной тьме.
– Да, видимо, ничего иного нам не остаётся, – машинально согласилась я.
Мы молча встали, отряхивая с одежды ледяную крошку с лавочки, и пошли обратно в гостиницу. Двигались быстро, чтобы согреться, не глядя по сторонам, словно преследуемые кем-то враждебным. Ничего не говорили во время пути. Каждый шаг по мёрзлому асфальту отбивал одну и ту же мысль: «Доклад – фальшивка. Снежана – предательница. Но Левченко – поможет. Деньги – наши. Выход есть». Эта надежда казалась хрупкой, стеклянной, но пока была. Иначе все наши старания, всё напряжение последних дней превращалось в абсурдный, жалкий фарс.
В номере мы переоделись, сходили поужинать. Говорили о чём угодно, только не о докладе, избегая этой темы, как огня. Мне бы хотелось поспорить с мамой, убедить её в неправоте, но как это сделать, если Снежана уже показала, на что способна? Я подумала, что те деньги, которые заплатила сыщику за информацию, они, скорее всего, разделили между собой.
На следующий день, ровно в полдень, мы пришли в офис Левченко. Я нервно проверяла на телефоне маршрут, хотя помнила адрес наизусть, вбивала его в поиск снова и снова, как заклинание, будто боялась, что здание могло исчезнуть за ночь. Мы ехали в метро в гробовой тишине, а потом шли по слякотным московским улицам, и каждый прохожий казался потенциальным наблюдателем, припаркованная машина – возможной засадой с людьми Леднёва внутри. Мне бы очень хотелось избавиться от этих подозрений, а они всё возникали снова и снова. Как же я устала!
Вот и бизнес-центр, возникший на обломках некогда крупного советского предприятия. Цеха снесли и на их месте построили жилой комплекс, а заводоуправление оставили, только заменили окна и установили сплит-системы: дешево и сердито, никаких затрат на архитектурное оформление. Всё просто и функционально.
Мы поднялись на нужный этаж на беззвучном лифте, прошли по светлому, безликому коридору с глянцевым полом, на котором отражались потолочные светильники, и… упёрлись в пустоту. Дверь, за которой должен были находиться приёмная и кабинет специалиста по международному праву и оффшорам, оказалась приоткрыта. Я толкнула ее ногой…
Внутри не было ничего. Абсолютно. Ни письменного стола, ни стеллажей с папками, ни кресел для клиентов, ни тумбочки с принтером, ни мусорной корзины. Даже жалюзи отсутствовали. Только голые, выбеленные стены, на которых виднелись бледные тени-прямоугольники от снятых полок и картин, и придавленные круги на линолеуме – призраки ножек мебели. Даже таблички на двери не оказалось – лишь два симметричных следа от шурупов.
Меня охватила парализующая неловкость, как будто мы ошиблись этажом, домом, городом, попали в параллельную реальность, где этого офиса никогда и не существовало. Глупое, детское желание потереть глаза не помогало. Пустота в этом помещении была осязаемой и абсолютной, как и в том, где еще два дня назад был кабинет Павла Ароновича.
Я вышла в коридор, шагнула к соседней двери, за которой слышался монотонный, раздражающий стук клавиатуры. На табличке значилось «Бухгалтерские услуги. ООО "Баланс"». Я постучала, дверь открыла женщина лет пятидесяти в строгой серой водолазке, с очками на цепочке. У неё было усталое, невыразительное лицо человека, который по десять часов в день смотрит в экран.
– Простите, – начала я, и голос мой дрогнул, выдавая всю нашу потерянность. – А где… фирма, которая тут была? – показала на соседнее помещение. Там еще работал юрист Павел Аронович Левченко.
Женщина посмотрела мимо меня на пустой проём, и в её глазах мелькнуло что-то вроде лёгкого раздражения, смешанного с презрением к чужакам, которые нарушают её рабочий покой.
– Они ещё вчера спешно собрались и уехали. С утра приехали грузчики, стали всё выносить, часам к трём закончили.
– Не сказали, куда и почему? – выпалила я, делая шаг вперёд, будто могла вырвать у неё правду силой.
– Нет, – женщина пожала плечами, явно торопясь закончить этот бессмысленный, с её точки зрения, разговор. Она уже взялась за ручку, чтобы закрыть дверь. – Просто уехали. Говорю же: приехали грузчики, всё вынесли быстро и без разговоров. И всё. Вы извините, девушка, мне работать надо, – дама коротко и формально кивнула и закрыла дверь прямо перед моим носом.
Щёлкнул замок. Я стояла, глядя на матовое стекло, за которым снова застучала клавиатура – ровно, методично, как будто ничего не произошло. Мир не рухнул. Он просто съёжился до размеров этого пустого, пахнущей краской пустого коридора, оказавшись абсолютно равнодушным.
Я медленно, преодолевая какое-то физическое сопротивление, повернулась к маме. Она не подходила к пустому офису. Стояла в нескольких шагах, прислонившись к стене, и её лицо было каменным, будто высеченным из серого мрамора. В глазах не читалось ни удивления, ни даже разочарования – лишь холодное, окончательное понимание. Она уже всё осознала.
– Левченко, похоже, удрал, – сказала я, и слова резали горло, как осколки стекла, больно. – Забрав с собой все деньги.
Мы не обсуждали это. Какие могли быть слова? Оглушённые случившимся, ошарашенные, просто развернулись и пошли обратно по длинному, безликому коридору к лифту, спустились на первый этаж, вышли на улицу в колючий, промозглый воздух. Обратно в гостиницу. Туда, где нас ждал номер.