Иногда самые близкие люди ставят нас перед невозможным выбором, надеясь на нашу покорность. Эта история о том, как страх остаться одной отступает перед голосом совести.
Елена смотрела, как за окном сгущаются сумерки, превращая привычный двор в серую, размытую акварель. На кухне мерно гудел холодильник — старенький, но надежный. Этот гул обычно успокаивал, но сегодня он словно отсчитывал секунды до неизбежного разговора.
На плите доходила тушеная капуста с мясом — любимое блюдо Анатолия. Елена знала: сытый муж — добрый муж. Или, по крайней мере, менее агрессивный.
Замок входной двери лязгнул. Елена невольно сжалась, поправила передник.
— Ленка, ты дома? — раздался из прихожей голос мужа. — Чего в коридоре темно, как в подвале? Лампочку поменять не судьба?
— Привет, Толь. Руки не дошли, — отозвалась она, выходя встречать.
Анатолий, грузный мужчина с вечно недовольным выражением лица, стягивал ботинки, кряхтя от натуги. Куртку он бросил на пуфик, проигнорировав вешалку.
— Устала? А я, думаешь, на курорте был? — буркнул он, не глядя на жену. — Ужин давай. День бешеный был, хоть поесть по-человечески.
За ужином он ел молча, тщательно вытирая куском хлеба остатки соуса с тарелки. Елена сидела напротив, теребила край скатерти. Внутри неё все дрожало.
— Толь, — тихо начала она, когда он откинулся на спинку стула, сыто поглаживая живот. — Мне тетя Валя звонила сегодня.
Анатолий лениво поковырял в зубах зубочисткой.
— И чего соседке надо? Опять у неё забор покосился?
— Про маму она звонила. Плохо маме, Толя. Упала она. Еле ходит.
Муж нахмурился, его лицо сразу стало скучающим.
— Ну так съезди в выходные, продуктов отвези. Мазью какой натри. В чем проблема-то?
— Не поможет это, Толь. Там зима на носу. Дом старый, выстужается быстро. Ей печь топить надо, воду носить. В семьдесят четыре года, да с больными ногами, это уже не просто трудно — это невозможно.
Елена набрала в грудь побольше воздуха, словно перед прыжком в холодную воду.
— Я хочу её к нам забрать. На зиму. Пока не окрепнет.
Анатолий замер. Зубочистка в его пальцах хрустнула. Он медленно поднял на жену тяжелый, колючий взгляд.
— Чего ты хочешь?
— Забрать маму. Толя, у нас же комната маленькая пустует. Разберем вещи, поставим диван. Она тихая, мешать не будет.
— Стоп, — он поднял руку, делая жест, будто отгоняет назойливую муху. — Ты, Лена, видно, шутишь. Какую еще тещу сюда? На мои метры?
— Толя, но это и мои метры тоже…
— Твои они по документам, может быть, наполовину, — отрезал он холодным тоном. — А решаю здесь я! Я за коммуналку плачу, я продукты покупаю! Я прихожу домой отдыхать, а не слушать чужие шаги и нюхать лекарства!
— Но ей некуда деваться! Она замерзнет там одна! Это же моя мать!
— А у меня свои нервы есть! — Анатолий с грохотом отодвинул чашку. — Я сказал: нет! Не обсуждается. Найми сиделку, отправь в пансионат, мне все равно.
— У нас нет денег на сиделку…
— Значит, пусть сидит там, где сидела! Всю жизнь в деревне прожила, и ничего. А тут, видите ли, в город захотела! Знаю я эти хитрости. Сначала «на зиму», потом прописку подавай!
— Толя, как ты можешь? — у Елены на глаза навернулись слезы. — Она тебе слово плохого никогда не сказала. Когда мы только поженились, кто нам помогал? Кто деньги с пенсии откладывал нам на первый взнос за машину? Ты забыл?
— Это когда было! Долги я ей не подписывал. Короче, Лена. Тему закрыли.
Он встал, подошел к ней вплотную, нависая своей массивной фигурой.
— Чтобы ноги твоей матери здесь не было! В своём доме я — главный и чужаков не жалую!
Он развернулся и ушел в зал, демонстративно хлопнув дверью. Елена осталась на кухне одна. В ушах звенело это слово: «Чужаки». Родная мать жены для него — чужак.
Ночь прошла без сна. Елена лежала на краю кровати и думала. Думала о том, как они жили эти двадцать лет. Вроде нормально. Но вот эта черта — его собственничество, его нежелание поступиться даже малейшим комфортом — была всегда. Просто раньше это не касалось вопросов жизни и смерти.
Утром, пока муж еще спал, Елена собрала сумку и уехала в деревню.
В доме матери было холодно. Вера Павловна лежала под горой одеял, маленькая и беззащитная.
— Леночка… — прошептала она. — Зачем ты приехала?
— Мам, собирайся, — сказала Елена твердо, растапливая печь. — Поедешь ко мне.
— Куда к тебе? У тебя Толя… Он же выгонит нас обеих.
— Пусть попробует, — процедила Елена. Внутри неё просыпалась злость. Та самая, здоровая злость, которая помогает выжить, когда тебя загоняют в угол.
В воскресенье вечером они приехали в город. Окна квартиры были темными — Анатолия не было дома. Это давало временную фору.
Елена быстро обустроила маму в маленькой комнате-кладовке, разложила диван, принесла чай.
— Ложись, отдыхай, мам. Здесь тепло.
Едва Вера Павловна улеглась, как в замке заскрежетал ключ. Елена вышла в коридор, прикрыв за собой дверь в комнату.
Анатолий вошел, насвистывая какую-то мелодию. Увидев жену, он ухмыльнулся:
— О, вернулась! А я думал, ты там в деревне осталась корни пускать. Ужин готов?
И тут его взгляд упал на вешалку. Там висело чужое драповое пальто. А рядом в углу стояла трость.
Свист оборвался. Лицо Анатолия медленно налилось краской.
— Это что? — тихо, почти шепотом спросил он, указывая пальцем на пальто.
— Это мама, — так же тихо ответила Елена. — Она будет жить с нами.
— Ты что, оглохла?! — заорал он, теряя самообладание. — Я тебе русским языком сказал: никаких тещ! Я здесь командую! А ну, чтобы духу её здесь не было!
Он рванулся к маленькой комнате, но Елена встала в проеме, раскинув руки.
— Не смей! Не смей к ней заходить! Она болеет!
— Мне плевать! Пусть болеет на улице! — он брезгливо поморщился, словно увидел грязь. — Я сейчас такси вызову, довезут до вокзала, а дальше сама! Нечего мне тут богадельню устраивать!
— Толя, побойся Бога, — донесся слабый голос Веры Павловны из-за спины Елены. — Ночь на дворе…
— Я тут бог! Это моя крепость! Я сказал — вон!
Он схватил с тумбочки мамину сумку и с размаху швырнул её в сторону входной двери. Помада, таблетки и очки рассыпались по полу с жалким стуком.
И в этот момент в Елене что-то переключилось. Страх исчез. Осталась только ледяная ясность.
Она подошла к комоду и достала папку с документами.
— Толя, — позвала она. Голос её был низким и чужим. — Закрой рот и послушай меня. Ты говоришь, что ты здесь хозяин?
— Да! Я мужик!
— А ты забыл, Толя, на чьи деньги куплено это жилье?
Он осекся, нервно дернул плечом.
— Мы вместе покупали… В ипотеку…
— В ипотеку мы брали только треть суммы. А остальное? Откуда взялись два миллиона на первый взнос, Толя? Память отшибло?
Анатолий молчал, тяжело дыша.
— Я тебе напомню. Мы продали бабушкину «двушку». Моей бабушки. И родители мои добавили нам еще полмиллиона. Твоих денег там, Толя, был только кредит, который мы платили пополам.
— И что?! — крикнул он, но уверенности в голосе поубавилось. — Я тут ремонт делал! Обои клеил!
— Обои переклеить можно. Так вот, «хозяин». Квартира оформлена на нас в долях. Но по совести — здесь восемьдесят процентов моих вложений. И моя мать имеет право здесь находиться столько, сколько я посчитаю нужным. Как гость собственника.
— Ах, ты так заговорила? Юристка нашлась? — он сделал шаг к ней, сжимая кулаки.
— Не подходи, — Елена смотрела на него в упор, не моргая. — Я сейчас вызываю полицию. И завтра же подаю на развод и раздел имущества. Я подниму все банковские выписки, все архивные договоры продажи бабушкиного жилья — мама всё сохранила. Я докажу в суде происхождение каждого рубля. И ты, Толя, останешься с одной восьмой долей в этой квартире. Или с раскладушкой на кухне.
Она демонстративно потрясла папкой перед его носом.
Анатолий замер. Он смотрел на жену и не узнавал её. Где та покорная Лена, которой можно было командовать? Перед ним стояла чужая женщина. Жесткая. Опасная.
— Ты… ты меня шантажируешь? — просипел он.
— Я тебя ставлю перед фактом. Мама остается. А ты, если тебе тесно с «чужаками», можешь уходить.
— Ну и пойду! — заорал он, пытаясь сохранить лицо. — Пожалеешь еще! Приползешь! Кому ты нужна с больной старухой?
— Иди, Толя. Просто иди.
Он вылетел из комнаты, схватил спортивную сумку, начал беспорядочно кидать туда свои вещи, матерясь сквозь зубы. Через десять минут входная дверь хлопнула так, что задрожали стекла.
Елена медленно опустилась на диван рядом с матерью и выдохнула.
— Ну вот и всё, мамуль.
— Леночка, семью разрушила из-за меня…
— Не было семьи, мам. Была видимость. Если мужчина ставит жену перед выбором — он или мать, то это не мужчина. Это ошибка.
Анатолий не объявлялся три дня. Потом начал писать жалобные смс, просил прощения, обещал «потерпеть». Елена не отвечала. Она поменяла замок в тот же вечер, вызвав мастера.
Развод прошел тяжело, но суд их развел. Елена сдержала слово — с помощью адвоката она доказала, что большая часть средств была её добрачным вкладом. Анатолию пришлось согласиться на денежную компенсацию, которой хватило бы только на комнату в общежитии.
Прошло три месяца.
Вера Павловна окрепла. Городские условия и забота сделали свое дело — она начала ходить по квартире без палочки.
Однажды вечером, возвращаясь с работы, Елена увидела во дворе бывшего мужа. Он выглядел постаревшим, рубашка была несвежей.
— Ну что, довольна? — зло бросил он, глядя на неё исподлобья. — Живешь там, радуешься? А я по съемным углам мотаюсь!
Елена остановилась. Посмотрела на него спокойно, без страха.
— Я довольна, Толя. Я домой иду с радостью. Там тепло, там меня любят. А ты… Ты ведь сам хотел быть единоличным владельцем, который никого не жалует? Ну вот, теперь ты сам везде чужак.
Она пошла к подъезду.
— Ленка! — крикнул он ей вслед. — Да ты одна останешься! Взвоешь ведь от скуки!
Елена обернулась и улыбнулась:
— Лучше одной, чем с предателем.
Она вошла в подъезд. В коридоре было светло — на днях она сама купила и вкрутила новый, яркий плафон, до которого у Толи годами «не доходили руки». Из кухни пахло ванилью. Мама пекла пирог.
На столе в гостиной лежали спицы и яркая пряжа — Елена вспомнила, как любила вязать в юности, и теперь они с мамой вечерами мастерили теплые шарфы для детского дома. В доме было уютно и спокойно. Впервые за много лет она чувствовала себя по-настоящему дома. Дома, где нет места приказам, а есть место слову «семья».
Дорогие мои читатели!
Как часто мы терпим недопустимое ради сохранения «худого мира»? Мы прощаем черствость и эгоизм, боясь одиночества. Но есть черта, которую переступать нельзя. Отношение к родителям — это лакмусовая бумажка. Если ваш партнер называет ваших родных «обузой» — не ждите чуда. Дом — это там, где вас не заставляют предавать тех, кто подарил вам жизнь. Цените себя!