Вбежав в свой двор, я с силой швырнула тяпку в сторону, она воткнулась в клумбу, закачалась и упала. Глаза метались по знакомому пространству — по траве, по постройкам, по дровам, сложенным у сарая. Мозг работал с бешеной скоростью, словно шестерёнки в старинных настенных часах, готовые сорваться с оси. Мысли сталкивались, цеплялись одна за другую, ища выход.
«Надо Борьке звонить!» — первая, ясная мысль врезалась в панику. Я влетела в дом, сгребла чёрную трубку телефона, пальцы дрожали, набирая номер участкового. Длинные гудки. Никто не брал. «Вот паразит! В самый нужный момент!» — в сердцах прошипела я сквозь зубы. Набрала домашний номер Бориса. Тишина. «Вера, может, в огороде… Или они вдвоём к кому в гости…»
Что делать? ЧТО ДЕЛАТЬ? В голове пронёсся образ Альберта, сидящего на табуретке, окружённого этими каменными изваяниями. И их наглые, жующие физиономии.
И тут мысль, острая и ясная, как лезвие, прорезала суету. «А вот что!»
Я бросилась в коридор, к старому трельяжу из карельской берёзы. Из его ящика, пахнущего нафталином и старыми газетами, достала связку ключей — тяжёлую, холодную. Метнулась в кладовку — тёмную, заставленную банками и сундуками. В углу, прикрученный к полу толстыми болтами, стоял сейф. Сварной, тяжёлый, работы моего отца. Дрожащими, но твёрдыми пальцами я вставила ключ, щёлкнул массивный замок. Внутри, на зелёном сукне, лежали немногие ценности: документы, сберегательная книжка, патроны. И… он. Карабин. Старый, но ухоженный. И рядом, завернутая в тряпицу, — та самая «игрушка». Граната Ф-1, «лимонка». Зелёная, ребристая, увесистая. Я взяла её в руку, ощутила холодный, знакомый вес. Она была давно разряженной, но вид имела самый что ни на есть устрашающий. Это память той страшной войны. Ее еще дед хранил, давал нам изредка поиграть. «Пригодится! — пронеслось в голове. — Они ж не знают, что она пустая! Тут главное — вид и испуг!» Я сунула «лимонку» в глубокий карман халата. Она оттягивала ткань, придавая моей фигуре грозный и нелепый вид.
- И ещё кое-что…
Я рванула во времянку. У печи, под старым тулупом, который служил одеялом для собаки, лежал ещё один «экспонат» — мина времён Великой Отечественной. Настоящая, но, разумеется, давно обезвреженная и пустая. Мы с отцом когда-то нашли её в лесу, — очень уж удобно ею тяжёлую крышку на бочке с капустой придавливать! Я схватила её. Она была холодной и скользкой от конденсата. Мысли работали с безумной скоростью. Открутила верхнюю крышку. Изнутри пахло ржавчиной и пылью. Вытряхнула несколько камешков, песок, что лежал внутри для веса. На полке у печи тикал, сводя с ума своим мерным звуком, будильник — маленький, советский, с двумя колокольчиками. Я сорвала его с полки, сунула внутрь мины. Звук стал глуше, но всё равно слышным — назойливое, зловещее «тик-так, тик-так». Закрутила крышку обратно.
- Готово. Теперь, племяши, добро пожаловать в ад.
С гранатой в кармане, миной в одной руке и карабином в другой я вышла на улицу. Этот чёрный «танк» всё ещё стоял у ворот Альберта, сверкая тонированными стёклами, как огромная хищный жук.
- Ну, я сейчас тебе копыта-то укорочу! — подумала я с леденящей яростью. Подошла к машине вплотную. Резким движением, словно швырнула тяжёлую тыкву, положила мину на капот, прямо перед лобовым стеклом. Звук будильника из-под металла стал чуть слышнее. Потом, отступив на шаг, передёрнула затвор карабина — резкий, сухой щелчок прозвучал неожиданно громко в тишине двора. Я прицелилась не в стёкла, а в шины. Два выстрела. Негромкие, приглушённые. Одно переднее, одно заднее колесо зашипели, зафыркали, выпуская воздух с недовольным свистом. Машина медленно, по-живому осела на один бок, превратившись из хищника в раненого зверя.
— Эй! Тётка! Ты совсем охр…ела?! — позади раздался хриплый, звериный рык.
Я обернулась. Из калитки Альбертова дома вылетел один из «быков» — тот, что с шеей быка. Его лицо было перекошено бешенством, глаза налились кровью. Он уже пытался что-то достать из-за пояса, из-под пиджака.
— СТОЯТЬ! Руки вверх! — мой голос прозвучал не своим, низким и хриплым, но повелительно. Я выстрелила. Не в него. В землю у самых его начищенных до блеска ботинок. Грязь комками брызнула на брюки. Он инстинктивно подпрыгнул и застыл на месте, одна нога всё ещё в воздухе, руки замерли в неловком движении.
Не сводя с него взгляда и не опуская карабина, я левой рукой полезла в карман. Вытащила «лимонку». Медленно, демонстративно вставила мизинец в кольцо чеки. Палец дрожал, но я сжала гранату так, чтобы кольцо было на виду.
— Э-э-э… ты это… — у «быка» глаза полезли на лоб. Вся его боевая спесь куда-то испарилась, сменившись животным страхом.
— Свою «пукалку» аккуратненько, двумя пальцами, положи на землю. И отойди. Руки не опускать! А то я, браток, нервная! Палец дёрнется — и сразу к праотцам, в лучший мир… за пирожками.
Он послушался. Медленно, очень медленно, будто боялся спугнуть меня, достал из-под пиджака чёрный пистолет и положил его на землю. Не сводя с меня испуганных глаз, отступил на два шага. Глазищи у него были как блюдца, в них читался чистый, неприкрытый ужас.
Не опуская карабина и не выпуская гранаты, я подскочила к пистолету, нагнулась и, чуть не выронив оружие, схватила его. Тяжёлый, холодный. Сунула его в другой карман халата. Ткань тяжко провисла.
— А ты… там что на капоте? — сипло спросил он, увидев мину. С его-то ростом всё было как на ладони.
— А там, племяш, — сказала я ледяным тоном, — мина. Тик-так. Тик-так. Время на исходе. Так что… добро пожаловать в «Медвежий угол». В «Счастливую жизнь». А теперь — медленно, не поворачиваясь, руки к небу, и шагом марш в хату! К своим дружкам!
Мы вошли в дом именно так: я сзади, с карабином и гранатой, он впереди, с поднятыми руками, похожий на огромного, послушного циркового медведя.
Разговор в кухне резко оборвался. Наступила гробовая тишина, которую нарушало только назойливое «тик-так» с улицы. Четыре пары глаз уставились на нас. У кого рты открылись, у кого глаза увеличились до невероятных размеров. У Альберта на лице застыла смесь ужаса и невероятного облегчения.
— Все свои «пукалки» — на стол! Быстро! И отойти! И ручки, ручки-то не опускать! Я не шучу! — голос мой сорвался на крик. — Считаю до трёх! А потом… — я выразительно тряхнула гранатой в руке. — А там, на улице, ещё и мина… Времени у вас, кот наплакал! Раз! Два!..
Я не успела сказать «Три». На столе с глухим стуком оказались три пистолета. Один был с перламутровой рукояткой — прямо как в плохом боевике.
— Арнольд! — рявкнула я на Альберта, используя его «боевое» имя. — Чего расселся? Быстро взял и… — мой взгляд упал на жестяное ведро с водой для мытья пола, стоявшее у умывальника. — В воду! Все! Быстро!
Альберт вскочил, словно его током ударило. Два пистолета он швырнул в ведро. Вода забулькала. Третий, с перламутром, он взял в руку, неуверенно направив в сторону «гостей». Я, конечно, сомневалась, что он знает, как снять с предохранителя, а уж чтобы выстрелить в человека… Но пусть хоть видом попугает!
— А теперь… — я окинула взглядом компанию. — Всем лежать! Носом в пол! И… не дышать без команды! Арнольд! Вяжи их! Туго, чтоб не дышали!
Молодец, профессор! Справился. Нашёл в сенях крепкую верёвку, и через пару минут все четверо лежали связанные, как колбасы копчёные. Узлы он завязал туго, не бантиком — видно, в детстве в пионерлагере научился, навык не забыл. Только мы управились со стадом «быков», обливаясь холодным потом…
И тут, как по заказу в плохом детективе, появился наш страж порядка. Как у них и положено, в самом конце пьесы, когда враги повержены и осталось только составить протокол.
— О-о-о! — раздался на пороге запыхавшийся голос. — Да у вас тут, я смотрю, весело! Концерт самодеятельности?
В дверях, еле переводя дух, стоял наш доморощенный «кабан» — Борис Васильевич. Пот градом катился со лба, форма мятая. В руках он наконец-то держал свой служебный пистолет, а не огурец. Значит, всё-таки остограммился, заполнил пустоту в кобуре.
— Клавдия Сте… Степановна, вы… — он обвёл взглядом картину: связанные громилы, я с карабином и гранатой, Альберт с пистолетом, мина на капоте (думаю, успел заметить), часы внутри которой тикали, как метроном на всю округу. — Вы… гм…
— Ага! Я! — перебила я его. — Вот думаю, Борь, может, мы их… в ярОк? На ихней же машине? А? Как раз успеем. Время есть. Я там часы хорошо поставила. А чего с ними валандаться? Что не сгорит — кабаны съедят, вороны поклюют. А металл… сдадим в чёрмет. А? — Я говорила совершенно серьёзно, глядя ему прямо в глаза.
— Тётка! Ты… это… — подал голос самый здоровый, пытаясь приподнять голову. — Это не по закону!
— А у нас тут… у меня свой закон! — холодно парировала я. — И вообще… у меня справка из дурки есть. Ага! Вот только на каникулы отпустили… Пусть там отдохнут… — я выразительно взглянула на Борьку, передавая ему мысль.
Борис Васильевич мгновенно сориентировался. Лицо его стало официально-скорбным.
—Точно! У неё справка. Её… она там… главврач в палату без разрешения не входит. Что уж про остальных… она там свои порядки установила, а вы — закон, закон… Так что не нервируйте женщину, а то мало ли что… — Он многозначительно покачал головой.
— Так! — оборвала я эту игру. — Тебе они нужны? А то у меня дел полно! — Я присела на табуретку, положила гранату на стол, а карабин направила на лежащих. — Пора заканчивать! Хватит болтать! Вы не переживайте! Хотя нет… мы ж не звери! Споём на прощанье! Помянем. Потом! — И, запрокинув голову, я завыла во всю глотку старинную, тоскливую песню: «Да на кого ж вы нас покинули-и-и-и…» Мужики, даже связанные, невольно сморщились от этого звука.
— Сейчас, сейчас! — поспешил Борис. — Надо же всё по закону! Протокол, документы… — Он с деловым видом подошёл к каждому лежащему, начал обыскивать карманы, выкладывая содержимое на стол: пачки денег, паспорта. — Так и думал! Разрешения на оружие нет! Значит…
— Там два ещё купаются в ведре! — оживился Альберт, показывая на ведро с пистолетами.
Борька не спеша, тщательно составил протокол, начал брать первые показания. «Бычки», увидев настоящего милиционера и поняв, что «сумасшедшая бабка» их, скорее всего, не прикончит, оказались разговорчивыми. Запели, как соловьи в майской черемухе, сдавая всех и вся, лишь бы поскорее убраться из этого «медвежьего угла» и от этой «контуженой».
Когда Борис, наконец, закрыл свою потрёпанную папку и смахнул рукавом пот со лба, снаружи послышался шум подъезжающих машин. В дом влетело подкрепление — настоящие оперативники из райцентра. Человек шесть, все в бронежилетах, с серьёзными лицами. Увидели связанных бандитов и нашу странную компанию — замерли на секунду.
Быстренько, без лишних слов, подняли «добрых молодцев» и повели к выходу, к приехавшим «воронкам». Мы все вышли проводить.
— Я тут у потерпевших возьму подробные показания, а завтра к вам обязательно, — Борис разговаривал со старшим опером, высоким сухощавым мужчиной с умными, усталыми глазами. Возле подбитой чёрной иномарки уже крутился какой-то мужик с чемоданчиком — криминалист, видимо.
— А это… — старший опер кивнул на мину на капоте.
— А это игрушка! — бодро сказала я, беря её в руки. — Граната — тоже. А вот на это — документы есть. Показать? — Я похлопала по прикладу карабина. Опера переглянулись, пытаясь скрыть улыбки. У них не получалось.
— Ну вы… наши женщины… — старший, тот самый подполковник, как я позже узнала, начальник районного РОВД, покачал головой, глядя на меня с нескрываемым уважением и лёгким недоумением. — Как там в стихах … Коня на скаку остановят, в горящую избу войдут… А тут ещё и бандитов повяжут! Спасибо вам, гражданка! Проявили бдительность и… смекалку.
— Обращайтесь! — выдохнула я, чувствуя, как адреналин наконец начинает отступать, оставляя после себя дрожь в коленях и пустоту.
Проводили всех. Машины с воем сирен умчались в сторону райцентра, увозя наших «гостей». Мы стояли втроём — я, Альберт и Борис — и молча смотрели им вслед. Руками не махали. Просто выдохнули. Выдохнули с таким облегчением, что казалось, воздух вокруг посветлел.
— Клав, — первым нарушил тишину Борис, облизывая губы. — Ты это… сообрази нам теперь чего-нибудь покрепче чаю. А? Аппетит, знаешь ли, после таких подвигов…
— Сейчас! — кивнула я, собрав остатки сил. — И заодно допрошу! С пристрастием! Кто будет врать или сопротивляться… — Я ткнула стволом карабина в сторону Альберта. Сверкнула глазами. Развернулась и пошла к себе, чувствуя, как каждая кость ноет от напряжения.
И только переступив порог своего дома, я позволила себе опустить оружие, поставить его в угол и прислониться к притолоке. Дрожь наконец вырвалась наружу.
- Вот недаром моя за…ца зудела всё это время! — пронеслось в голове. — Одни проблемы от этого профЭссора! Хорош учёный… бандитов к себе вызывает.
И тут новая мысль, обжигающая и горькая: «А может… он и не профессор вовсе? Может, бандит? Или… аферист? Ну, артист! Просто… народный артист самого погорелого театра!»
Я закрыла глаза, пытаясь отогнать эти тяжёлые мысли. Но они уже опять поселились внутри, гложа душу новыми, тревожными сомнениями.