Разрешённая любовь 2
Шли месяцы. Маяковский, практически, поселился у Бриков. Своя комната, свой угол, своя жизнь. И все же временами накатывала тоска:
– Лиля, а что мы делаем? – спрашивал он в минуты сомнений. – То ли я твой любовник, то ли просто друг семьи?
– А какая разница? – отвечала она с загадочной улыбкой. – Главное, что мы вместе.
Но Володе этого было мало. Хотелось определенности, хотелось, чтобы Лиля была только его. А она ускользала, как ртуть, принадлежала и не принадлежала одновременно.
В революционные дни 1917 года Маяковский забыл о личных переживаниях. Бегал по митингам, сочинял агитационные стихи, рисовал плакаты для новой власти.
– Лиля, понимаешь, что происходит? – восторженно говорил он, ворвавшись домой после очередного выступления. – Мы строим новый мир! Мир без угнетения, без лицемерия!
И деньги появились. Советская власть ценила его талант. Поручали важные задания: написать поэму к годовщине революции, создать серию плакатов, выступить перед рабочими.
– Теперь-то заживем по-человечески! – радовался поэт, получив очередной гонорар. – Хватит перебиваться крохами!
Но счастье в личной жизни по-прежнему ускользало. Лиля была рядом, но оставалась недосягаемой...
К 1918 году Маяковский окончательно осел в квартире Бриков. Трое взрослых людей ухитрялись жить в удивительной гармонии, хотя и не без бурь.
– Володя, прекрати ревновать меня ко всему свету! – возмущалась Лиля, когда поэт в очередной раз закатывал сцену из-за какого-нибудь поклонника. – Ты же умный человек!
– Умный, да только когда дело не касается тебя! – кипятился Маяковский. – Видеть не могу, как другие на тебя засматриваются!
Осип меж тем курил свою трубку и философски замечал:
– Ревность, Володя, это чувство собственника. А разве можно владеть человеком, как вещью?
– Можно! – рявкнул поэт. – И должно! Когда любишь по-настоящему!
Лиля только смеялась над этими мужскими спорами. Она умела управлять обоими, не принадлежа до конца ни одному.
***
В те годы Маяковский наконец-то почувствовал вкус настоящих денег. Советская власть щедро оплачивала его труды. За поэму «150 000 000» получил солидный гонорар, за агитационные плакаты – тоже неплохо платили.
– Лилечка, глядь-ка! – размахивал он пачкой червонцев. – Теперь могу тебе подарки покупать!
И покупал: дорогие духи, заграничные ткани, драгоценности. Лиля принимала подарки с благодарностью, но без особого восторга.
– Володя, милый, да мне от тебя не подарки нужны, – говорила она, поправляя его галстук. – Мне твои стихи дороже всех бриллиантов.
А стихи и впрямь лились рекой. «Левый марш», «Ода революции», «Мистерия-буфф» – одно за другим рождались произведения, прославлявшие новую эпоху.
– Слушай, Лиля! – врывался Маяковский в комнату среди ночи. – Только что сочинил! «Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй!»
– Хорошо, Володя, сильно! – одобряла она, и поэт светился от счастья.
Осип тоже не оставался в стороне. Помогал издавать книги, устраивал выступления, вел деловые переговоры.
– Без тебя, Осип Максимович, я бы пропал, – признавался ему Маяковский. – Не умею я с издателями торговаться.
– А и не надо тебе! – отвечал Брик. – Ты стихи пиши, а коммерцией я займусь.
***
Но идиллия продолжалась недолго. В 1918 году случилась первая серьезная размолвка. Лиля познакомилась с каким-то французским дипломатом и стала уделять ему слишком много внимания.
– Что это за иностранец такой? – допытывался Маяковский, мучаясь ревностью. – Что он тут забыл?
– Интересный человек, много повидал, – равнодушно отвечала Лиля. – С ним есть о чем поговорить.
– А со мной, значит, не о чем?! – взорвался поэт.
– Володя, не кричи. У тебя на уме только революция да стихи. А хочется иногда и о чем-то другом побеседовать.
Это ранило больнее пощечины. Маяковский хлопнул дверью и ушел, чтобы напиться в ближайшем кабаке.
– Служу революции, а ей – французика подавай! – бормотал он, опрокидывая рюмку за рюмкой. – Вот и цени после этого женщин!
Осип пришел его искать и нашел совершенно пьяного.
– Володя, домой пора. Лиля волнуется.
– Волнуется? Небось французик уже ушел!
– Ушел. И она плачет. Говорит, что ты для нее дороже всех французов на свете.
Поэт протрезвел мгновенно:
– Правда плачет?
– Правда. Пошли домой, мирись.
***
Помирились, как всегда, бурно и страстно. Лиля клялась, что любит только его, Маяковский каялся в неоправданной ревности.
– Я без тебя жить не могу, Лилечка, – шептал он, целуя ее руки. – Лучше смерть, чем разлука с тобой.
– Глупости говоришь, – отвечала она, но в голосе звучала нежность.
А жизнь меж тем входила в обычную колею. Маяковский выступал в клубах и на заводах, читая рабочим свои агитационные стихи. Платили хорошо.
– Вот это жизнь! – радовался поэт, подсчитывая заработок. – И делом полезным занимаюсь, и деньги получаю!
Лиля заведовала его финансами, как заботливая жена:
– Володя, на что тебе столько костюмов? Лучше денег отложи на черный день.
– Какой черный день? – смеялся Маяковский. – При советской власти черных дней не будет!
Как же он ошибался... Но пока жили припеваючи. Осип издавал журналы, Лиля помогала и мужу, и любовнику, а Володя творил и зарабатывал.
**
По вечерам собирались в их квартире писатели, художники, актеры. Спорили о новом искусстве, читали стихи, мечтали о прекрасном будущем.
– Мы создадим культуру, которой позавидует весь мир! – провозглашал Маяковский, поднимая бокал.
Казалось, что так оно и будет.
К середине двадцатых годов что-то надломилось в отношениях троицы в доме на улице Жуковского. Лиля стала холоднее, Осип погрузился в свои дела, а Маяковский все чаще чувствовал себя лишним в этом доме.