Ноябрь 1975 года был отмечен премьерой одной из самых значительных исторических драм советского кинематографа — «Звезды пленительного счастья» Владимира Мотыля. Картина погружала зрителя в драматические события восстания декабристов и его суровых последствий: аресты, приговоры, каторга. Но главным её стержнем стал не политический сюжет, а невероятная человеческая эпопея — подвиг женщин, последовавших за осуждёнными мужьями в сибирскую ссылку, что сделало фильм вневременной поэмой о верности и жертвенной любви.
Путь к экрану оказался долгим. Первоначально режиссёр задумал экранизировать роман Тынянова «Кюхля», но сценарий был отвергнут в ЦК партии. Затем его увлекла история любви французской модистки Полины Гебль и декабриста Ивана Анненкова. Однако чиновники насторожились: «К чему в советском фильме француженка?» — усмотрев в этом крамольный диссидентский дух. Ему настойчиво советовали обратиться к каноническим «Русским женщинам» Некрасова, но Мотыль не хотел делать прямую экранизацию. Он мечтал о картине, посвящённой всем женщинам России, вынесшим на своих плечах горечь потерь. Но и этот замысел был положен под сукно.
Тогда, согласно кинематографической легенде, произошло почти невозможное. Мотыль, кому-то внимая, отправился прямиком в Ленинградский обком партии и вручил сценарий секретарю по идеологии. Ходили слухи, что та дала его почитать своей дочери-студентке, и та, потрясённая историей, уговорила мать дать проекту шанс. Верится в такое стечение обстоятельств с трудом, но без подобных мифов, окутывающих рождение шедевров, история кино потеряла бы часть своего волшебства. Так или иначе, чудо свершилось: разрешение было получено, и «Звезда пленительного счастья» получила путевку на экран, однако бюджет фильма чиновники при этом сократили в два раза.
На роль поручика Анненкова Мотыль выбрал никому тогда не известного 26-летнего Игоря Костолевского, для которого эта работа стала первой главной ролью в кино. Реакция киноначальников на пробы молодого актёра была резкой: «Размазня! Ну какой из него Анненков!». И действительно, зажатый Костолевский совсем не походил на бравого кавалергарда.
Чтобы избежать лишних споров, Мотыль отправил актёра в конноспортивную школу, а сам тем временем начал съёмки других сцен. Лишь когда Игорь появился на площадке, уверенно держась в седле, режиссёр смог вздохнуть с облегчением. Однако трудности на этом не закончились. Однажды, страдая от зубной боли, Костолевский был забыт съёмочной группой у стены Петропавловской крепости и провёл в кандалах на осеннем холоде целых три часа.
Позже актер вспоминал, что Мотыль дал ему как бы в шутку совет: «Кавалергардам было присуще пристрастие к горячительным напиткам, пирушкам и женщинам. Если ты через все это пройдешь, может быть, тогда у тебя эта роль и получится».
Костолевский воспринял слова режиссера буквально и даже несколько перебрал с горячительными напитками, зато смог по-настоящему раскрепоститься.
Все испытания окупились сторицей. После премьеры фильма Костолевский проснулся знаменитым. А много лет спустя с ним произошла удивительная история, словно сошедшая с экрана: в него влюбилась француженка по имени Консуэло (Дуся), увидевшая «Звезду пленительного счастья» и покорённая его образом Анненкова.
Съёмочный процесс превратился в общенародное дело. Несмотря на строгие запреты чиновников снимать во дворцах и музеях, Мотыль с командой проникал туда с помощью местных жителей и сотрудников. Ленинградцам и сибирякам тема декабристов была глубоко личной, почти семейной памятью, поэтому они шли навстречу, забывая об инструкциях. Местные власти не просто разрешали съёмки, но и построили специально для фильма настоящий сибирский острог в натуральную величину.
Люди приносили для съёмок подлинные семейные реликвии, вплоть до старинных альбомов и бальных платьев, а многие участники массовок и консультанты принципиально отказывались от гонораров. Даже закрытые библиотечные фонды приоткрывали свои двери — по личной просьбе режиссёра участникам съёмочной группы выдавали редкие исторические книги, помогавшие глубже проникнуть в дух эпохи.
Проникновенный романс «Не обещайте деве юной...», ставший музыкальной душой фильма, был создан блистательным дуэтом — композитором Исааком Шварцем и поэтом Булатом Окуджавой. Однако его судьба на экране сложилась неожиданно.
Исполнить «Песенку кавалергарда» выпало актёру и барду Владимиру Качану, причём почти случайно. У Мотыля уже была готова фонограмма в исполнении другого певца, но в последний момент режиссёр передумал, услышав, как Качан поёт произведения Окуджавы.
«Мотыль искал другое звучание — более камерное, доверительное, почти домашнее, — вспоминал позже актёр. — Так что песенка Анненкова неожиданно досталась мне».
Режиссёр Владимир Мотыль славился своим фанатичным вниманием к исторической аутентичности. По воспоминаниям съёмочной группы, он однажды приостановил работу из-за неправильного расположения ордена на мундире героя Отечественной войны 1812 года Александра Раевского, заставив переснять весь эпизод.
Однако, как это часто бывает, после выхода фильма на экраны нашлись знатоки, тут же обнаружившие ряд погрешностей. Самым заметным расхождением стал цвет Зимнего дворца: в эпоху декабристов он был розово-жёлтым с белыми колоннами, а в фильме предстал в привычном бирюзовом наряде, характерном для нашего времени. Критики, правда, не учли простой факт: вряд ли бы кто-то позволил съёмочной группе в угоду исторической точности перекрасить фасад Эрмитажа, а компьютерных технологий тогда не было...
Ещё одной исторической неточностью в фильме, бросившей вызов создателям, стал образ императора Николая I. Проблема заключалась в физическом несоответствии: настоящий самодержец был высок, строен и внушителен (почти 190 см), в то время как кандидат на роль Василий Ливанов был значительно ниже — 177 см. Этот факт серьёзно смущал режиссёра.
Однако стоило Ливанову появиться на пробах в полном гриме и императорском мундире, как все сомнения развеялись. В его осанке, властном взгляде и холодной сдержанности проступила та самая «николаевская» стать. Рост перестал иметь значение — перед съёмочной группой стоял самодержец. Утверждение было безоговорочным.
И вот еще интересный момент. Цейтнот в Эрмитаже: съёмочная группа «Звезды пленительного счастья» не успевала до открытия. Мотыль с Ливановым — к директору. Тот буквально взрывается: «Я и так на преступление пошёл, разрешив вам два часа! Будут неприятности!».
Но тут его взгляд встречается с Василием Ливановым, который уже вошёл в образ и стоял в мундире Николая I. Наступает пауза. Суровость Пиотровского директора мгновенно улетучивается, и он разводит руками: «Но не могу же я отказать государю… в его доме». Так магия перевоплощения подарила фильму дополнительные драгоценные минуты в залах Зимнего дворца.
Специалисты по военному костюму с пристрастием указывали на неточность в облике кавалергарда Анненкова в исполнении Костолевского. Белый мундир с длинными фалдами, ставший таким узнаваемым на экране, в действительности не был полевой формой Кавалергардского полка. Там носили укороченные колеты.
Длинные же фалды полагались к вицмундирам, которые предназначались для парадов, праздников и балов. Впрочем, эта и прочие мелкие претензии — касательно оттенков сукна или порядка ношения орденов — сегодня кажутся образцом скрупулёзной дотошности. На их фоне масштабные киноляпы и сознательное искажение исторических фактов, характерные для многих современных картин, выглядят куда более грубыми и простительными лишь по недоразумению.
Также смотрите: