Продолжение воспоминаний Юрия Карловича Арнольда
Желая изображать вообще музыкальную жизнь Петербурга 1840-1850-х гг., я думаю, что нельзя мне умалчивать и про таковых деятелей, с которыми я лишь мимоходом встречался.
Не всякая из этих артистических личностей, конечно, могла действительно считаться звездою первой величины; но у всякой из них все-таки, несомненно, было нечто своеобразное, индивидуальное, был свой собственный, личный взгляд на искусство.
В 1836-м (кажется) году слышал я скрипача Александра Жозефа Арто, виолончелиста Серве, фортепианиста Рудольфа фон Вильмерса, кларнетиста Бласа и валторниста Эжена Вивье.
Первый из названных, родной дядя знаменитой певицы Дезире Арто, был ученик славного в свое время скрипичного виртуоза Шарля де Бeppиo. Игра его отзывалась этой школой, т. е. отличалась необыкновенной чистотой, отчетливостью и легкостью. Сам по себе г-н Арто был очень милый молодой человек лет 23-24-х, с хорошими манерами, остряк и веселый, весьма приятный товарищ в кругу образованной молодежи.
Собою он представлял элегантную фигуру небольшого роста; он был брюнет, и матовая бледность его лица придавала ему интерес в глазах дам, склонных к романтизму. Он умер весьма молодым еще в 1845-м году.
Совсем другим показался мне Серве, который, бесспорно, был самостоятельным артистом; кроме неимоверной техники, игра его отличалась в особенности сочной певучестью и редкой, словно, магически, действовавшей мягкостью звуков.
Помню я еще из 30-тых годов приезд Уле Булля, знаменитого скрипача. Индивидуальность его игры преимущественно состояла в многоголосном исполнении, т. е. он играл разом несколько самостоятельных партий. В сущности же, выказалась у него наклонность к эффектам, тон же его был полнозвучный и могучий.
В 1841-м году встречал я у Алексея Фёдоровича Львова, на квартетных вечерах, знаменитого в свое время, баварского скрипача и композитора Вильгельма Молика. Это был солидный художник, чрезвычайно сильный в квартетной игре. На тех же вечерах случилось мне раз увидеть и услышать также Роберта Шумана и его жену Клару, которые, кажется, дали один публичный концерт.
Шуман поразил меня своим почти угрюмым молчанием: за него говорила большей частью жена. Сам же он сидел с серьезным лицом в углу, держа губы, как бы посвистывая и весь погруженный в слушание. Этот вечер вообще был очень замечательный.
Исполнялись октет Мендельсона и квинтет Шумана. В последнем играла фортепианную партию г-жа Шуман, а в партиях смычковых, в обеих пьесах, участвовали сам Львов, Молик, Мауреры - отец и сын, Кнехт, граф Матвей Юрьевич Виельгорский и др.
Г-жа Клара Шуман, по-видимому, охотно говорила и даже по-французски; но на последнем языке она объяснялась слишком уже "тевтонскими" оборотами и ужасным выговором.
Струнный квартет братьев Мюллер, появился в Петербург в 1845-м году.
Это были превосходные не только артисты, но и действительные художники; игра их отличалась не столько бравурной техникой, сколько чистотой, дружным, обдуманным ансамблем и теплотой выражения. В том же году приехала молодая пианистка Софья Борер, вполне высокоталантливая артистка. Бравурность ее техники, мощный тон ее аншлага и огненная выразительность ее игры заслужили ей везде название "женского Листа".
Из пьес, ею производимых, поразила меня (как я очень живо помню) прелестнейшая передача мендельсоновской "Весенней песни" (без слов). Более красивого исполнения этой пьесы я и позже никогда не слыхал. С нею вместе приехал дядя ее, Макс Борер, очень хороший, хотя и не первого класса, виолончелист.
На той же неделе услышал я также знаменитого фортепианиста Юлиуса Шульгофа. Его шикарные эффекты не только не восхищали меня, но даже надоедали мне.
Зато восхищался я в 1850-х годах умною и характерною игрою пианиста Мортье де Фонтене, сына знаменитого наполеоновского маршала Мортье от брака (или просто любовной связи) с одной, весьма красивой, полькой Волынской губернии.
Это был действительный художник классической школы, солидно и прекрасно передававший сочинения старой венской фортепианной школы. К несчастью, он имел одну слабость, - любил выпивать и эта несчастная страсть помешала ему дойти до заслуженной всемирной известности. Он пережил свою кратковременную славу и умер, как я слышал, заграницей, в крайней нищете.
Сердечно жалею об этом, потому что Мортье был многосторонне образованным художником.
В 1856-м году (кажется) давало концерты в Петербурге семейство Неруда, состоящее из двух сестер и брата. Из них, немалого внимания заслуживала старшая сестра, всемирно известная скрипачка Вильма (Вильгельмина Неруда-Норман). Чистота, бравурность и сила ее игры знакомы всей Европе; но главною ее чертою была огненная задушевность истой славянки.
О другом чехе, пианисте Александре Драйшоке, можно вкратце упомянуть, так как он долго жил в России и даже был профессором Петербургской консерватории. Он, по моему мнению, был добросовестный артист-труженик.
Не следует забывать, однако же, что тогдашний Петербург был богат чрезвычайно талантливыми любителями. Таковыми, как самые старшие, выказались два брата графы Виельгорские и Александр Дмитриевич Улыбышев.
Старший граф Виельгорский, Михаил Юрьевич, был глубокий знаток музыкального искусства и композитор. Другой брат, Матвей Юрьевич, сделался известным как один из превосходнейших виолончелистов. Это были люди высшего образования, идеально-артистические натуры и всегда готовые поддерживать и учить младшие таланты из нашей русской среды.
Г-н Улыбышев (отличный скрипач, но игравший также и на фортепиано) прославился преимущественно в 1810-20-х годах своими музыкально-критическими статьями в "Journal de S.-Pétérsbourg", а в последние годы своей жизни двумя книгами: "La vie de Mozart" и "Beethoven et ses oeuvres".
Из любителей скрипачей сделались известными А. Ф. Львов и Н. И. Бахметев. Первый, конечно, стоял на более возвышенной степени артистического достоинства, чем последний.
Как фортепианисты, сделались известными л.-гв. артиллерии полковник Николай Саввич Мартынов и в особенности г-жа Мария Калергис, рожденная графиня Нессельроде, по второму замужеству Муханова. Это были настоящие артисты высокого полета, увлекавшие своих слушателей восхитительнейшим своим исполнением.
Г-жа Муханова принадлежала к кругу самых близких друзей Листа и Шопена.
Мартынов же был вместе с тем также и хорошим учителем; обучать фортепианной игре доставляло ему удовольствие, но своих уроков удостаивал он крайне немногих молодых талантов и, конечно, даром, так как он был очень богатый господин.
Одною из его учениц была, между прочим, двенадцатилетняя девочка по имени Ингеборга Штарк, прославившаяся впоследствии, как одна из лучших учениц Листа, и вышедшая затем замуж за одного из выдающихся учеников этого же маэстро, барона Ганса фон Бронзарта.
Во главе музыкальных хоров гвардейского корпуса, в то время, состоял, со званием генерал-капельмейстера, Антон Антонович Дерфельдт.
Это был сын умершего в 1820-х годах генерал-капельмейстера Дерфельдта, которого обыкновенно считают первым преобразователем гвардейской музыки при императоре Александре I.
Он был хороший флейтист и получил свое образование: общее, - в Дерптской гимназии (до секунды), а музыкальное - в Парижской консерватории.
Во время его пребывания во Франции (это было в начале 30-х годов) открылась война Франции с Алжиром, и "общий дух французской молодежи" охватил также и нашего Дерфельдта. Не испросив разрешения русского правительства, Дерфельдт отправился волонтером в полк вновь сформированных спагиев (здесь род лёгкой кавалерии, входивший в состав французской армии).
Когда он воротился из кампании, наше посольство отправило его с курьером обратно в отечество, а тут ему предложили или вступить в действующую армию на Кавказе (так как он выказал себя охотником воевать) или быть высланным навсегда из России.
Антон Антонович избрал первое и был послан солдатом в Нижегородский драгунский полк, который оставил не ранее 41-го года. Когда, по возвращении его в Петербург в сказанном году, я с ним познакомился, он, быв награжденным Георгиевским крестом, находился уже в отставке в чине прапорщика.
Вскоре затем был он назначен помощником генерал-капельмейстера гвардейского корпуса Гаазе (Федор Богданович), а после смерти последнего, в 1845-м году, поступил на его место.
Как дирижер и учитель по части духовых инструментов, он знал и исполнял свое дело мастерски, но как композитор и вообще как знаток музыкального искусства он оказал себя только рутинистом.
Кстати следует упомянуть, что в гвардейском корпусе музыкальные хоры были доведены до весьма внимания достойного состояния. Между музыкантами, большею частью рекрутируемыми из кантонистов, бывало немало талантливых исполнителей, как например: в кавалергардском полку кларнетист Васильев, ученик Блеса, и в Павловском гренадерском полку флейтист Лотарев, ученик Дерфельдта, которые нимало не уступали иным знаменитым виртуозам на их инструментах.
Много выдающихся виртуозов встречалось тогда также (и даже преимущественно) в оркестрах императорских петербургских театров.
В заключение этого обозрения "тогдашнего музыкального состояния в Петербурге", считаю я удобным рассказать кое-что о двух любителях музыкального искусства из круга к Двору приближенных, а именно: об графе Виельгорском и о камергере Павле Ивановиче Дубенском.
Граф Михаил Юрьевич находился постоянно в бесчисленных занятиях, что впрочем, ему не препятствовало прилежно заниматься также и сочинением музыки. Он написал несколько французских и русских романсов, да трудился в течение многих лет над романтическою оперою "Цыгане", - на сюжет пушкинской поэмы. Эта опера, впрочем, так и осталась недоконченною.
Ростом он был небольшой и довольно толстенький, что однако не мешало ему в грациозности движений, насколько это соглашалось с его летами, - а было ему, по крайней мере, около 63-х лет. Лицо у него было весьма привлекательное, симпатичное и должно быть, что в молодости он был даже красавцем. Выдающимися чертами его лица оказались тоненький орлиный нос, мягко улыбающийся небольшой рот и живые карие глаза полные огня и добродушия.
Носил он небольшой черный парик с тщательно завитыми локонами. При этом не могу не вспомнить, что у графа была привычка, когда он находился, в большем или меньшем душевном беспокойстве, поднимать бесцеремонно этот парик и слегка почесывать свою лысинку, что ему придавало хотя и несколько комическое, но вместе с тем и очень милое выражение.
На счёт уменья его "ценить вино", Глинка (Михаил Иванович) однажды рассказал мне анекдот. Известно, что при Николае Павловиче императорский Двор проживал обыкновенно также несколько месяцев в Царском Селе; поэтому Виельгорский, как всегдашний участник в "интимных вечерах императрицы Александры Фёдоровны", должен был также находиться в том же городе.
В 1836 году Глинка проводил "медовое свое полугодие" в Павловске, которое, находится от Царского Села в самой близости. Там же "летовали" также и братья Кукольники, которые, конечно, часто бывали у Глинки. Бывал у Глинки и граф Михаил Юрьевич.
Вот и случилось в один прекрасный день, что съехались все они у Михаила Ивановича. После обеда компания, по английской моде, затеяла "un bon bowl do punch" (здесь попить пуншу). Вдруг прискакал придворный лакей "звать графа к императрице для чтения." Михаил Юрьевич, вставая, чувствует однако же, что веселая беседа на него "толико подействовала", но он не теряя духа, снимает свой паричек и приказывает лакею вылить ему на голову целый кувшин ледяной воды; после чего он несколько поправил свой туалет и отправился, куда ему велено было.
Помню я, что раз (в 1843 г.) пришел я к нему утром показать последнее свое сочинение (псалом-симфонию) и он с великой готовностью просмотрел ее, делая мне кое-где свои замечания. Вдруг докладывает ему лакей, что пришел секретарь с бумагами. Граф приказал просить чиновника немного еще обождать, и так углубился в разбор моей симфонии, что прошло около двух часов, пока он вспомнил, что секретарь его ожидает.
Конечно, бывало также и то, что когда Михаил Юрьевич был занят делами, он нас, музыкантов или литераторов, и вовсе не принимал.
Павел Иванович Дубенский, также человек высокого образования, мог поистине быть названным оригиналом. Он был воспитанником Царскосельского лицея в начале 1810-х годов, следовательно был, если не одноклассником, так во всяком случае однокашником Пушкина и других поэтов того времени.
Ему я преимущественно обязан тем, что основательно познакомился с сочинениями Пушкина и прочих поэтов, и это облегчилось в особенности тем, что Дубенский мне много рассказывал "про житье-бытье лицеистов своего времени". Сам он свободно владел несколькими европейскими языками и именно говорил и выражался по-французски как настоящий парижанин.
Когда я с ним познакомился, ему было уже за 40 лет и он состоял правителем канцелярии департамента податей и сборов.
Хотя он был небогатый, а только зажиточный барин, но своим жалованьем пользовался только для того, чтобы поддерживать бедных и преимущественно семейных чиновников своей канцелярии, а сам довольствовался предоставленным ему правом занимать квартиру в казенном доме на Загородном проспекте.
Но и тут выказалась оригинальность его характера: на том основании, что он холостой, он избрал себе три комнаты в подвальном этаже с на просто выбеленными стенами. Эта квартира была, однако же, загромождена множеством шкафов, в которых помещалось тысяч до двух слишком томов драгоценных книг, и прекрасным "виртовским" роялем, так как Дубенский занимался также немного и музыкою.
Небольшого роста, но мощный и крепкий, вследствие ежедневных гимнастических упражнений, он владел искусством фехтования и был хорошим танцором. Благодаря последнему качеству, он, когда по должности своей, как камергер, присутствовал на придворных балах, довольно часто удостаивался чести быть избранным для танцев со стороны высочайших особ и даже самой государыни императрицы Александры Фёдоровны.
Его оригинальность выражалась также и во внешнем его проявлении. Само собою разумеется, что, когда он наряжался в парадную форму, то он был тщательно выбрит, умыт и с причесанными бакенбардами à l’anglaise (по-английски), и все платье на нем блистало как "с иголочки"; в таких случаях разъезжал он всегда в экипажах отборного разряда; но во всех остальных случаях он ходил, или вернее сказать, бежал всегда пешком, хотя бы приходилось ему сделать путь в несколько верст.
Тогда нашивал он обыкновенно старые, широкие панталоны и столь же старый или вицмундир или черный сюртук при широком черном шарфе вокруг шеи, из-за которого торчали, большею частью, смятые и не всегда безукоризненно белые воротнички, а голова была прикрыта дорогой циммермановской касторовой шляпой.
Сверх этого, на плечи, был накинут широкий плащ-альмавива из тонкого английского сукна синего цвета, подбитый шотландской материей. Этот плащ носил он также и зимою, но для отличия от летнего сезона пристегивал к нему бобровый воротник.
Столь же оригинальным оказывалось и домашнее его житье-бытье: спал он на широкой, длинной скамейке из полированного ясеневого дерева без матраца, но на простыне из голландского полотна и покрывался, хотя спальня его и зимою никогда не топилась, мягким фланелевым одеялом; подушка же его была резиновая, надувная. Волосы свои он носил донельзя коротко подстриженными.
Меня Дубенский очень полюбил и мы часто, то у него, то у меня вели беседы "о всевозможных предметах", - научного содержания. Многим я обязан этому необыкновенно развитому, необыкновенно доброму и энергичному другу, заботы которого, как старшего меня летами и опытностью, клонились к тому, чтобы развивать во мне логическое мышление, многосторонность в познаниях и энергии в деятельности.
Библиотека его была, во всякое время, к моим услугам и немалое было число, трудно в России добываемых книг по части "музыкальной науки и истории", которые я получал от него в подарок. Весьма естественно, что я и поныне всею душою вспоминаю об этом необыкновенном друге.