Продолжение воспоминаний Юрия Карловича Арнольда
"Когда говорится о звездах певческого искусства", я должен, прежде всего, вспомнить о величайшей из них, о Генриетте Зонтаг, тем более, что я имел счастье знавать ее, не только как отменную певицу, но также, и как приветливую, ласковую хозяйку семейного дома.
В то время, когда я ей был представлен (в 1842-м году), она давно уже находилась замужем за графом Росси, который тогда состоял королевско-сардинским посланником при русском императорском дворе.
Графине было около 38 лет, но она сохранила еще всю миловидность и грациозность прежней молодости своей и певала столь же очаровательно, как и во время своей сценической славы.
Голос ее, про который впоследствии мне живо напоминал голос Аделины Патти, был, однако же, несравненно лучше; достаточно сказать, что графиня Росси владела в совершенстве вытягиванием продолжительных нот (sons filés) в течение более полминуты, с требуемым, по строгим правилам, crescendo и decrescendo.
Не говоря уже о высоком достоинстве ее колоратуры, я считаю должным, в особенности, указать на необыкновенную фразировку и декламацию: в этом отношении я встречал, потом, весьма немногих певиц, которые могли бы сравняться с нею, как например Пасту (Джудитта), Сабину Гейнефеттер, Гризи (Карлотта), Виардо (Полина) и Арто (Дезире), да и только.
Но что Генриетта Росси, в особенности, восхитительно певала, так это были немецкие lieder (песенки), в которые она вкладывала необыкновенно много души и выражения.
Как женщина, она всегда и везде выказывала себя исполненной совершеннейшего такта и личного достоинства, а вместе с тем и чрезвычайно доброй и любезной, и всегда была готова участвовать в благотворительных концертах.
Мне рассказывали один анекдот, который характеризирует деликатное отношение государя императора Николая Павловича к бывшей примадонне, явившейся к императорскому двору в качестве супруги посланника другой державы.
Граф Росси, как сардинский посланник, конечно, имел и получил право представить императрице Александре Фёдоровне также и супругу свою, вследствие чего последняя, иногда, приглашалась и на "интимные вечера государыни". И вот, когда это случилось в первый раз, то государю желалось послушать пение знаменитой певицы, почему он и обратился к ней с просьбой "пропеть что-нибудь".
Графиня Росси, думая, что император, может быть, этим хотел намекнуть на прежнее ее звание, несколько сконфузилась; тогда Николай Павлович прибавил: "Seulement un petit duo, madame, avec ma fille" (всего лишь короткий дуэт, мадам, с моей дочерью) и подвел ее к великой княжне Марии Николаевне.
В 1843 году приехала в Петербург знаменитая певица Джудитта Паста и участвовала в нескольких представлениях немецкой оперы, между прочим, и в роли Нормы.
Такого исполнения этой партии я ни прежде, ни после никогда более не слыхивал. Известно, что Беллини написал эту роль именно-то для Пасты; да и впрямь феноменальный ее голос и страстная игра шли к этому характеру, как нельзя более. Несколько к этому исполнению подходило только еще исполнение также известной в свое время немецкой примадонны Сабины Гейнефеттер.
Обе были красивы лицами античного склада и одарены большим ростом и мощным сложением, а потому представляли собою настоящий тип "галльской друиды".
Немногим позже Пасты явился к нам также и всемирно тогда славившийся тенор Джованни Баттиста Рубини и привел, конечно, весь петербургский музыкальный мир в неописанный восторг.
Вследствие этих впечатлений, император Николай Павлович, приказал театральной дирекции "собрать на следующий сезон итальянскую оперную труппу", в которую, конечно, прежде всего, пригласили Пасту и Рубини.
Первая отказалась почему-то, а второй согласился и вместе с тем указал на некоторых артистов, а именно: на Эрминию Фреццолини (сопрано), Мариэтту Альбони (контральто), Антония Тамбурини (баритон) и Тальяфико (басс).
Таким образом, начиная с осени 1843-го года, устроилась в Петербурге, в соперничестве с Парижем, отборнейшая итальянская опера.
Надобно упомянуть, что, в последующие за тем годы, являлись еще и другие гости-певцы и гостьи-певицы. Самыми выдающимися из них оказались: г-жи Фанни Персиани-Таккинарди, Джулия Гризи, Анна дe ля Гранж и Полина Виардо-Гарциа и гг. Луиджи Лаблаш, Марио Джузеппе, Генрих Кальцолари, Лоренцо Сальви, Энрико Тамберлик, Феличе Ронкони и немец Карл Формес.
В опере Доницетти "Анна Болейн" Тамбурини поразил меня своей верной передачей исторического типа английского короля Генриха VIII; это был живой снимок с известных портретов последнего, а в игре своей выражал он не только всю гнусность характера этого тирана, но также и прирождённую, абсолютному монарху, величественную сановитость.
Глубокое впечатление произвел на меня Лаблаш в роли сэра Джорджио в опере Беллини "Пуритане". В ней явился он таким сердечным и глубоко набожным пуританином, что доводил всех до слёз.
Вы можете, благосклонный читатель, представить себе, сколько нужно было иметь высокого таланта, чтобы с полной правдивостью и в совершенстве исполнять два, столь противоположных характера, как сэр Джорджио и доктор Бартоло (здесь старый, жадный старик, - персонаж оперы "Севильский цирюльник").
Кстати упомяну здесь о необычайном голосовом объеме этого замечательного артиста: Лаблаш по тембру принадлежал к низким басам и весьма ясно и отчетливого брал ноту "контра-до"; но он также легко и очень мягко даже доходил до высокого тенорового ля, владея изумительно регистром "voix mixte".
В конце марта месяца 1842 года приехал Франц Лист, про которого столь много было уже писано и говорено, что все петербургские любители музыки его ожидали с большим нетерпением и с сильно настроенным интересом.
В день 8-го апреля дал он первый свой концерт в большой зале дворянского собрания, которая была более чем переполнена собравшимися слушателями; присутствовала тут также и государыня Александра Фёдоровна с великими княгинями и со всем придворным своим штатом.
Что все мы, принадлежащие к музыкальному миру Петербурга, не отсутствовали, разумеется само собой.
Лист играл сочинения Бетховена, Вебера и Шуберта и окончил своим переложением "Лесного царя" последнего.
О том, как играл Лист, нечего и распространяться, равно как и о том, как приняла его, донельзя восторженная публика. Помню только, что, на меня лично, игра Листа и в особенности его чудное исполнение "Лесного царя" произвели такое сильное впечатление, что я, когда оставил концертную залу, побежал стремглав домой, бросился на диван и зарыдал.
После второго концерта я имел случай встретить Листа на одном вечере у графа Виельгорского (Михаил Юрьевич), который меня и представил гениальному пианисту, как "начинающего композитора". Лист очень приветливо мне подал руку и пригласил посещать его, чем я, конечно, с большим восхищением воспользовался.
Лист квартировал у Михайловского сквера, насупротив дворянского собрания, в бельэтаже отеля Кулон, в комнатах, выходящих окнами на сквер. У него же познакомился я тогда с Адольфом Гезельтом, и мы оба, обыкновенно, провожали Листа, когда он возвращался к себе после своих концертов из дворянского собрания.
Стоит, я думаю, поведать о эпизоде, который случился с Листом в моем присутствии. Раз, в одно утро, когда Гензельт и я находились у Листа, явилась, между прочими посетителями и посетительницами, также и одна немка-гувернантка со своей 10-летней воспитанницей и представила Листу последнюю с примечанием, что "эта девочка играет, вторую, из его "Венгерских национальных мелодий".
Мы (т. е. сам маэстро, Гензельт и я) с удивлением смотрели на стоявшую перед нами худенькую и бледную крошку.
Лист, погладив ее по головке, пригласил ее и гувернантку к роялю и сам усадил за него маленькую "виртуозку". Гувернантка чинно встала возле и с важностью положила на пюпитр инструмента привезенную с собой нотную тетрадку. Девочка с видимой боязнью начала играть и, конечно, оказалась далеко не "виртуозкой".
Исполнение ее было медленное и совершенно бесцветное; это было выдолбленное ударение клавишей и, конечно, имело только служить предлогом для самолюбивой гувернантки к добыванию себе чести предстать пред великим маэстро.
Само собою разумеется, что Листу стало жаль бедной девочки, и он после немногих тактов, ласково погладив маленькую пианистку по головке, сказал с акцентом полного сожаления к мучениям дитяти: "Genug, genug" (довольно, довольно), поцеловал ее в лоб и выразил гувернантке нечто вроде весьма двусмысленного комплимента насчет ее великого уменья учить.
Лист, конечно, ожидал после того, что посетительницы распростятся; но не то вышло. Возгордившаяся, вероятно, непонятым ею комплиментом Листа, достойная представительница музыкальной педагогики, смело обратилась к Листу с вопросом о том, какими именно пальцами он советует исполнять один из пассажей этой "Венгерской мелодии"?
Трудно описать выражение величайшего изумления и насильно удержанного гнева, который вдруг появился на лице Листа.
- Вы желаете знать, какой doigté (аппликатура) я употребляю? - спросил он резким тоном и, подошедши к рояли, прибавил: - вот видите, иногда вот такими пальцами, иногда же и другими, вот так, а когда мне вздумается, даже и таким образом. И при этом он перевернул руку и перебирал клавиши какими попало пальцами, держа руку вверх ладонью.
Потом обратился к ней и довольно сухо сказал: "Pardon, madame! но вы видите, у меня гости, а потому имею я честь кланяться".
Чуть только немка-гувернантка вышла за двери, как Лист более не мог удержать своего гнева. "И она думает быть учительницей! - воскликнул он; - она замучит эту бедненькую девочку! Да и вопрос-то ее хорош: какими пальцами я играю этот пассаж?! Какое ей до этого дело? Она даже не в состоянии это понять!".
И трудно нам было его успокоить.
В 1843-м году Лист приехал вторично в Петербург и, между прочим, в пятом своем концерте, для окончания, сыграл импровизацию на заданные ему темы из "Жизни за царя" и привел всех слушателей в величайший восторг.
И на этот раз, Гензельт и я проводили его домой. Уже в дороге, Лист, выказал пасмурным своим молчанием, что "он не в духе". Едва вступили мы в его комнату, как он, словно взбешенный, бросил свою шубу на пол, сорвал с себя фрак и начал быстро шагать по комнате, беспрестанно восклицая: "Ich habe wie ein schwein phantasirt!" (Я импровизировал как свинья!).
Сколько мы ни старались доказать ему, что "импровизация его была восхитительна и что публика была довольна", но Лист не угомонился, долгое время еще продолжал сердиться на самого себя, и только, как бы извиняясь пред нами с Гензельтом, прибавил: "Doch kann ich's besser, hundert mal besser! Ich kann’s! ich kann’s!" (Но я могу лучше! Стократ лучше! Могу, могу!).
Одним, из самых интересных же эпизодов, из "эпохи второго пребывания Листа в Петербурге" должен, бесспорно, считаться следующий.
Великая княгини Мария Николаевна и Елена Павловна выразили желание "услышать игру Листа с аккомпанементом оркестра", да указали на знаменитый концерт Es-dur Бетховена.
Для этой цели граф Михаил Юрьевич Виельгорский устроил у себя большой утренний концерт, на котором Лист обещал исполнить сказанное сочинение.
Настал день концерта. Лист и все участвующие в концерте, а равно и приглашенные гости собрались заранее в ожидании приезда великих княгинь.
Некоторые гости уселись в концертной зале, а иные прохаживались, разговаривая, в смежной комнате, дверь которой выходила на площадку парадной лестницы. Между последними находился также и Лист, в весьма оживленном разговоре с молодой княгиней Меншиковой (?), рожденной княжной Гагариной.
Вдруг приехали высочайшие гостьи, вследствие чего произошла маленькая суматоха, потому что прогуливавшиеся в проходной комнате должны были посторониться. Во время этой суматохи, конечно, нельзя было различить, кто из лиц, бывших в этой комнате, пробрался уже в залу или же остался в той же комнате.
По знаку графа Виельгорского концерт начался; оркестр, под управлением старика Маурера, начал увертюру к "Волшебной флейте" и блестяще окончил ее. Следующим номером имел быть Бетховенский концерт, но оказалось, что Листа нет - он исчез, и его нигде не находили.
Нечего было делать. Виельгорский должен был просить фрейлину Прасковью Бартеневу выступить со своей арией, которая собственно-то значилась третьим номером. Кончилась и ария, - Листа все-таки не нашли.
Тогда Алексей Федорович Львов исполнили свое соло (соч. Шпора) на скрипке.
Между тем, граф Михаил Юрьевич, вне себя от волнения, шагал с одного конца до другого по проходной комнате и по парадной лестнице и беспрестанно, с отчаянья, поднимал свой паричок, чтобы вытирать со своего чела невольно выступающий от душевной тревоги обильный на нем пот. Но ничто не помогало: Листа нет, как нет!
Тогда, измученный граф Виельгорский, был вынужден подойти к великим княгиням с горестным объяснением причин этой неожиданной перемены программы, да всенижайше испросить их милостивейшего терпения и соизволения на один еще промежуточный номер, который весьма любезно взял на себя А. Ф. Львов, исполнив собственное свое сочинение "Le duel".
Пока Львов играл, граф Виельгорский опять вышел на площадку у парадной лестницы и вдруг, о счастье! увидел поднимающегося по ней Листа, ведущего под руку весело болтающую с ним княгиню Меншикову.
Граф так и набросился на виртуоза: "Grand Dieu, Mr- Liszt! Que vous est-il donc arrivé? Les Grand’-duchesses sont très - choquées!" (Великий Боже, г-н Лист! Что случилось с вами? Для великих княгинь это весьма оскорбительно!).
"Milles grâces, Mr. le comte! (возразил Лист тоном самой невиннейшей наивности и с самой грациознейшей улыбкой), peccavi! peccavi! mais у-avait-il donc quelque possibilité de résister â la trop aimable invitation de m-me la princesse à une petite tournée printanière avec elle dans sa carosse!" (Прошу тысячу раз прощения, г-н граф! Виноват! Виноват! Но была ли какая либо возможность устоять против слишком любезного приглашения г-жи княгини сопутствовать ей в маленькой весенней прогулке в ее карете?! Рассказывали потом, что они прокатились до самой стрелки на Елагинский остров).
Затем он, как будто ни в чем не виновен, последовал за графом в концертную залу, преклонился низко пред высочайшими слушательницами, сел за рояль и начал играть. Высочайшие гостьи, а по примеру их также и весь аристократически кружок, сначала слушали с выражением самого ледяного равнодушия на лицах; но не долго.
Против "неотразимых чар листовской игры" не устоял этот, лишь минутным гневом, созданный холод в сердцах высочайших (истинных) меценаток музыкального искусства; от проникающего огня его исполнения должна была растаять и самая последняя "ледяная корочка", если где либо таковая и хотела еще удержаться, и не только великодушное прощение, за легкомысленно им совершенное преступление, но и общий, искреннейший восторг были наградой несравненному пианисту-художнику.
Сердечнейшую свою благодарность Лист выразил очаровательным (дополнительным) исполнением своего, по истине классически-образцового переложения "Лесного Царя".
Этот конечно, не публичный, а домашний, избранному лишь кругу нашей столицы посвященный концерт, был одним из последних, в которых мы слышали Листа в Петербурге.
Продолжение следует