Тётушка бодрилась, но Таня-то видела, что ей с каждым месяцем всё тяжелее даётся привычная работа по дому.
В итоге девушка настояла поехать в город и обследоваться.
Врачи прописали тёте Любе препараты для сердца и ежемесячное плановое обследование. Увидев цены в аптеке, Таня только руками всплеснула. И тогда поняла, что уезжать ей всё-таки придётся. Уезжать в город и работать, чтобы тётушка могла лечиться.
Без образования девушке было тяжело найти работу. А ведь нужно было ещё где-то жить в будни. В выходные она садилась на электричку и ехала в деревню, чтобы проведать тётю Любу. Таня кое-как сняла крохотную комнату в общежитии на краю города и устроилась уборщицей в торговый центр.
Первое время всё шло хорошо, но однажды она споткнулась в ведро с водой и залила электроузел одного из магазинов. В результате тот на два дня остался без света и без покупателей.
Таню выгнали, не заплатив.
Девушка горевала недолго и решила попробовать поработать няней. В агентстве по подбору персонала брезгливо посмотрели на её руки без маникюра, на грязные от работы в огороде и мытья пола ногти. Посмотрели — и попросили на выход.
Таня вздохнула, но эти самые «грязные», по меркам городских дам, руки не опустила. Стала раздавать листовки и газеты. Правда, доход с такой работой был совсем уж скромный. Однажды в тех самых газетах Таня увидела объявление о том, что в ресторан нужна посудомойка.
Её приняли без особых расспросов, выдали перчатки, губку и велели в тот же день приступать к работе. Два месяца девушка исправно трудилась, натирала до блеска бокалы, мыла тарелки и сковородки.
Одним днём в ресторан не вышла официантка. Управляющий ворвался в кухню, бегло глянул на Таню, велел переодеваться в фартук и выходить в зал — учиться обслуживать гостей. Первые дни было тяжело. Но усердная девушка быстро освоила незатейливое ремесло официантки.
— Ты шустрая, мне проще нанять бабулю на мойку, чем искать адекватную, расторопную сотрудницу в зал, — как-то сказал ей управляющий, ощутив немой вопрос.
Поначалу всё шло неплохо: клиенты оставляли хорошие чаевые, Таня купила себе приличную одежду, отправила в деревню побольше денег, гостинцев и запас лекарств для тётушки. А потом началась какая-то чёрная полоса: то эта тряпка, так не кстати забытая в спешке на одном из столов, то битая посуда.
А теперь вот гость, облитый вином, устроил разнос, и в итоге Таню уволили. Девушка шла по ночной улице, утирая слёзы. Самое обидное, что она уже подумала, будто всё налаживается. Потратила все деньги и не заплатила вовремя за комнату. А хозяева ждали оплату и уже посматривали косо на молодую квартирантку.
Кое-как добравшись до дома, Таня обнаружила там ещё один сюрприз. Её вещи были небрежно запихнуты в спортивную сумку и выставлены в коридор с очевидным намёком. Сил плакать уже не было. Расчёта за одну смену не хватило бы на оплату за месяц. Да и Таня не стала бы так унижаться после того, как её выселили заочно.
Девушка схватила сумку за ручки, отцепила ключ от связки, положила его на тумбу рядом и ушла.
Пронизывающий октябрьский ветер трепал подол плаща. Она дойдёт до вокзала, там сядет утром на первую электричку до деревни тётушки, тихо выплачется в подушку ночью и попробует снова. Каждый раз, правда, было всё тяжелее и тяжелее, но здоровье родного человека Тане было дороже.
Настроение у Григория было отличное. Он хорошо поработал сегодня. За окном проносились фонари, яркие вывески и неоновые огни. Город в дожде будто потёк красками, стал ещё ярче ночью.
С самого начала смены работа пошла как по маслу. Попадались дорогие заказы и интересные пассажиры. За шесть часов Гриша подискутировал с профессором философии, посмеялся с аниматорами в костюмах, подвёз двух пожилых подружек в театр.
Парню нравилось колесить по городу. Он чувствовал себя свободным и расслабленным. Конечно, попадались и молчаливые пассажиры, но почему-то таких было меньшинство. Атмосфера в машине, видимо, располагала к разговорам, даже закоренелых молчунов.
К полуночи ливень припустил сильнее. Гриша высадил последнего пассажира на краю города у частного сектора и решил, что нужно закругляться. Он неспешно заехал на заправку, взял кофе, сэндвич, оставил на чай заправщику и в меланхолично приподнятом расположении духа двинулся домой.
Людей в такое позднее непогожее время на улицах почти не было. А потому Григорий очень удивился, увидев бредущую по обочине девушку. Она куталась в насквозь мокрый и бесполезный уже плащ, в руках тащила увесистую спортивную сумку.
— Девушка, что же вы мокнете? Садитесь, подвезу вас до дома, — парень остановился и призывно открыл дверь со стороны пассажира.
— А меня подвозить некуда, — услышал он совершенно разбитый голос. — У меня здесь дома нет.
— Ну, давайте хоть куда подвезу, погода ужасная, — настаивал Гриша. — Бесплатно.
Ему вдруг стало удивительно жалко эту девушку, но не потому, что она шла одна ночью под ливнем, а просто Григорий ощутил вдруг некий немой призыв о помощи. Такой призыв можно прочесть в глазах брошенного в коробке щенка.
— Садитесь, пожалуйста. Я не могу вас тут бросить одну в такое время.
Гриша очень сильно сделал акцент на слове «пожалуйста». Незнакомка, как ему показалось, вздохнула, затем перескочила через лужу у обочины и схватилась за ручку двери.
Некоторое время они ехали молча. Гриша включил печку, чтобы дрожащая пассажирка немного согрелась.
— Как вас угораздило здесь оказаться? — первым спросил парень.
И Таня рассказала. Она будто копила всё в себе долгие месяцы, а теперь потеряла контроль. Она говорила и говорила, а Гриша слушал, пока не понял, что девушка плачет.
— Вы простите меня, что я вот так сижу и реву вам, незнакомому человеку, ужасно стыдно, — сбивчиво стала она извиняться, когда машина остановилась на светофоре.
Вместо ответа Гриша достал из бардачка салфетки.
— Но почему же незнакомому? Меня Григорий зовут, — он с улыбкой протянул девушке бумажный платочек.
— Т-таня, — всхлипывая, ответила та.
— Ну вот, теперь мы знакомы. А хотите кофе или чаю?
Таня не успела ответить, как он остановился у очередной заправки и исчез в дверях. Через пять минут вручил девушке горячий стаканчик, небольшую шоколадку и накинул ей на плечи свою куртку с заднего сиденья. Они отъехали на площадку в сторону. Гриша старался разрядить обстановку, как мог. Даже пробовал неловко шутить.
История этой девушки казалась ему какой-то издевкой судьбы. И одновременно в душе всё крепло желание помочь. Это было странно. Гриша бы не назвал себя сентиментальным или жалостливым. Он не давал денег попрошайкам и не был тимуровцем.
— И вот теперь мне совсем некуда идти. На гостиницу едва ли хватит, да и где её искать-то, город почти не знаю…
Таня заканчивала свой рассказ, грея пальцы о стаканчик с горячим напитком.
— Подвезите меня, пожалуйста, на вокзал, если вам не трудно. Я там подожду электричку.
— Вы же замёрзнете на вокзале в мокрых вещах. Оставайтесь у меня, а завтра я отвезу вас на вокзал сам, — выдал Гриша.
Точнее, слова вылетели из его рта, прежде чем он успел обдумать эту мысль. В тот момент он не думал ни о матери, ни о морали. Ему от чистого сердца хотелось сделать что-то хорошее для своей случайной пассажирки.
Таня осеклась и впервые по-настоящему изумлённо уставилась на Григория. Он молча с лёгкой улыбкой кивнул, подтверждая своё предложение. И Таня вдруг согласилась. Уставшая, мокрая, вымотанная, она подумала, что ей просто нечего терять. Будь что будет.
В тот очень поздний вечер Гриша разговаривал с матерью так, как не говорил никогда. Да. Нина Ивановна, конечно же, была против, чтобы её квартира выступала ночлежкой для лишившихся работы дам. Однако сын впервые не заискивал перед ней, не просил разрешения, а говорил твёрдым, как гранит, голосом.
У Нины Ивановны даже возникло ощущение вздыбленной по позвоночнику шерсти — настолько этот Гриша отличался от того, к которому она привыкла.
— Она переночует, приведёт себя в порядок, и завтра утром я её провожу. Не позорь себя, мам. Если ты кинешься выгонять бедную девушку с кулаками, то только себя опозоришь перед ней и соседями.
Гриша ещё раз твёрдо взглянул на мать и отправился вниз к машине за Таней.
Нина Ивановна тихо кипела, но почему-то возразить не могла. Что-то в нём изменилось в тот вечер, то, что заставило женщину против её воли посмотреть на сына иначе. Главный бухгалтер университета демонстративно закрылась в своей спальне и выключила свет.
Гриша постелил Тане в своей комнате, а сам перебрался на диван в гостиную. Мокрые вещи девушки развесили на спинке стульев и батарее.
— Доброй ночи вам, Таня, — прикрывая дверь, сказал Гриша.
— И вам доброй ночи. И спасибо.
Девушка легла на подушку, закрыла глаза и впервые за много дней по-настоящему улыбнулась. А в это время за дверью стоял Григорий и гадал, что же сегодня с ним случилось. Приступ жалости? Сердобольный всплеск? Или душа потянулась к кому-то незнакомому, но родному, так нуждавшемуся в защите и заботе?
Ранним утром Нина Ивановна собралась на работу. Она была обижена и оскорблена поведением сына. Чтобы доказать это, женщина встала ни свету ни зари и решила сама отправиться в университет. Хотя уже привыкла, что Гриша отвозит её. Но принципы и обида были дороже.
Нина Ивановна, скривив нос, осмотрела старомодный плащ гостьи на вешалке у ванной. Затем ещё более брезгливо окинула взглядом заношенные грязные кроссовки дамы в коридоре. Цифры подсказывали, что Таня отличается ни чистоплотностью, ни стабильным доходом. Женщина переступила через чужую обувь, решив по возвращении вымыть прихожую с хлоркой, и удалилась.
Молодые люди проснулись почти одновременно. Гриша увидел сквозь дверной проём, как Таня робко пытается найти ванную. Не обошлось без некоторой неловкости. Григорий, как гостеприимный хозяин, даже приготовил завтрак. Правда, из бутербродов и чая.
Стеснённость утра была снята, когда он сам же и уронил незатейливое кушанье. По всем канонам жанра бутерброд приземлился колбасой вниз и смачно ляпнул куском масла на штанину Тани. Молодые люди несколько секунд смотрели на грустный кусок салями на плитке, а потом дружно расхохотались.
Грише было так спокойно и одновременно легко с этой девушкой, что он даже не заметил отсутствия матери с утра.
Само собой, из разговора пропало дурацкое «вы». Уже по пути на вокзал они болтали без умолку, как старые друзья, не видевшиеся несколько лет. Таня совсем забыла о том, что с ней приключилось вчера. На душе было солнечно, как и в умытом ливнем городе.
Она рассказывала своему внезапному товарищу о детстве у тётушки, о том, как любила собирать букеты из одуванчиков с огорода, о том, как её клюнул петух, о первой пятёрке за диктант. В этих рассказах не было ни грусти, ни тоски — только беззаботное детство и искренний восторг ребёнка.
А Гриша слушал с жаром, внимательно воспринимал каждое слово, впитывал эти чистые эмоции, которых ему почти не доставалось от матери с её командирским нравом. Она всегда была сухой на похвалу, на поощрение. Не интересовалась мечтами и открытиями сына. Нину Ивановну заботили первостепенные мирские задачи — еда, режим, учёба, профессия, финансы.
Друзей у Гриши хватало, его любили учителя в школе, барышни не стеснялись строить глазки. Но всё это меркло по сравнению с тем, что рассказывала ему сегодня эта девятнадцатилетняя девушка из деревни — с простотой, чистотой и доверием.
Они вместе дождались электричку, сидя на перроне.
— Спасибо… тебе большое. Не знаю, как благодарить… — Таня вновь с какой-то неловкостью прощалась.
— Да ладно… — отмахнулся Гриша. — Зато я вот знаю. Давай, как приедешь опять, встретимся и в кино сходим. Ты, наверное, никогда в кино тут не была?
— Не была… — Таня потупила глаза и улыбнулась.
— Ну, значит, решено. Ой, уже отправление!
Парень заторопился. Он помог Тане занести сумку в вагон. Они с дурацкой смущённостью зачем-то обнялись. Электричка издала пару гудков и лениво потащила вагоны по рельсам прочь из города.
— Ты чего, дочка, такая счастливая? Светишься вся, — прошамкала старушка-дачница, сидевшая напротив Тани.
— Наверное, я снова стала верить в чудеса, — ответила ей девушка, удобнее устраиваясь в пассажирском кресле и пряча в уголке губ улыбку.
В тот день Гриша вернулся домой пораньше — он не стал долго работать после пар. Бестолковое радостное чувство мешало, хотелось делиться им с каждым встречным. Но один человек не желал принимать такой подарок, и это была Нина Ивановна.
Она вернулась с работы, надела толстые резиновые перчатки и отмыла до чистого коридор и ванну. Затем напустила на себя самый разобиженный вид и стала ждать.
— Мам, а чего так хлоркой несёт? — Гриша сморщился, едва открыв дверь в квартиру.
— А это, сынок, я грязь от твоей деревенской девки вымывала, — язвительно уточнила Нина Ивановна, появляясь в коридоре.
В этот момент Григория будто ударили по лицу. Мать никогда его не била, она и словом могла сделать больно. Парень выдохнул и в тон интонации родительницы ответил:
— К сожалению, не вся грязь, мама, смывается хлоркой.
Повисла такая тишина, что стало слышно, как трещит лампочка в люстре.
Нина Ивановна побагровела, но скорее от изумления, чем от гнева. Она привыкла, что не встречает отпора в свой адрес: на работе коллеги боялись и уважали, студенты не дерзили по тем же причинам. Но чтобы родной сын? Это была серьёзная нестыковка в выверенном цифрами мозге главного бухгалтера.
— Я тебя вырастила, выучила почти, по жизни вела, а ты матери хамишь, бессовестный!
— А может, мне надоело, что ты меня везде за уши держишь? — сказал Гриша в ответ. — Учись там, гуляй там, стой, не встречайся, туда не смотри. Достал меня твой контроль!
— Смотрю, наглости тоже от этой деревенщины нахватался, — зашипела Нина Ивановна.
— Лучше наглости, чем всю жизнь по чужой указке жить.
Гриша хлопнул входной дверью так, что со столика трюмо посыпались пузырьки, статуэтки и склянки.
В ту ночь он спал в машине. Таких громких ссор с матерью прежде не случалось. Всегда парень сдерживал себя или хитростью обходил острые углы. Но сейчас было задето что-то такое, что не готово было мириться с оскорблениями.
продолжение