Лето в нашей глуши — это не просто пора, а целая эпоха забот, сросшихся со спиной и ладонями. Огород требовал бесконечного внимания: прополка, полив, подвязка. Заготовка сена — целая стратегическая операция, где каждый солнечный день на вес золота. Но это была хорошая, осмысленная усталость, от которой пахло землёй, потом и пряными травами.
Мои детки , Саша и Лиза , старались приезжать ко мне на природу каждые выходные. Для Лизоньки, с её бледным городским личиком, это было особенно полезно. Мы её отпаивали парным, ещё тёплым молоком от Машки, кормили деревенскими овощами, ягодами, творогом со сметаной. Она даже немного округлилась, щёки порозовели. И, главное, повеселела. Её звонкий, чистый смех, похожий на трель серебряного колокольчика, отзывался в душе таким теплом, что, казалось, согревало даже стены старого дома. Мы с ней… Ну прямо как родные кровные — мать и дочь. Она оказалась такой шустрой, «моторной»! За всё хваталась с удивительным рвением: и полить могла, и яйца собрать, и даже попробовала косить траву, пока я её, смеясь, не остановила. Ей нравилось у меня всё: и густой, звенящий тишиной лес за околицей, и чистейший воздух, пахнущий хвоей и цветущим иван-чаем. И особенно — животные. Она могла часами сидеть у загона с поросятами, разговаривая с ними, или гладить козочек, которые, кажется, тоже её полюбили.
Саша, видя это, как-то привёз нам с Альбертом собаку. Не щенка, а молодого, но уже сформировавшегося кобеля, в котором угадывалась благородная кровь овчарки. Сказал, на их базе таких брошенных много, этот вот недавно прибился. Собака была поразительная — видно, что домашняя, воспитанная. Команды выполняла с полуслова, а главное — вёл себя с достоинством истинного интеллигента. Ел не жадно, а аккуратно, не спеша, не роняя крошек. По огороду ходил только по тропинкам, ни разу не наступив на грядку. «Ну, прямо второй профЭссор! — смеялась я. — Везёт же мне в последнее время на умных и воспитанных!» Молодые назвали его Рэксом. Он быстро освоился, приняв на себя обязанности сторожа и молчаливого компаньона.
Смотрела я на них, на эту молодую пару, и сердце таяло. Их любовь, забота друг о друге, та трогательная нежность, с которой Саша опекал свою беременную жену… Разве это не высшее счастье для матери? Я — свекровь. Звание почётное, но мне так хотелось быть для них просто мамой. Любящей, иногда ворчливой, но своей. Иногда я даже ворчала на Сашку — мне казалось, он мог бы быть ещё внимательнее, ещё нежнее. Потом ловила себя на мысли: а не свои ли несбывшиеся мечты хочу я воплотить в их жизни? Рядом со мной тогда, в мои самые важные моменты, не было любящего мужчины. Только родители, да верные друзья Вера с Борисом. И мой малыш под сердцем… Господи, как же я его ждала! Каждое шевеление было чудом, каждой ночью прислушивалась к себе, боясь дышать, чтобы не спугнуть это хрупкое счастье.
А теперь он, мой мальчик, сам вот-вот станет отцом. Уже такой взрослый, деловой, хозяйственный! Мы с ним полезли на чердак и достали оттуда его старую детскую кроватку и стульчик для кормления — их когда-то по спецзаказу моего отца сделал его друг, настоящий мастер по дереву. Всё отмыли, отшлифовали мелкие сколы, проверили на прочность. Заодно Саша нашёл на чердаке коробки со своими старыми игрушками. Я ничего не выбросила. Каждая погремушка, игрушка , каждая потрёпанная книжка — это целая история, кусочек его детства. Решили всё перебрать, отмыть — что-то, может, и внуку пригодится, а остальное останется памятью.
Я же потихоньку, с огромным удовольствием, собирала приданое малышу. Купила в районе мягкую фланель и ситец, шила пелёнки и распашонки. Из старых, но добротных простыней кроила мягкие подгузники. Малыш должен был родиться в декабре — значит, успею соорудить лёгкое пуховое одеяльце, сшить комплекты постельного белья, может, даже что-то вышить. Надо ещё носочки, кофточки навязать… «Да всё успею!» — успокаивала я себя, и руки сами тянулись к спицам и ниткам.
Молодые тем временем активно делали ремонт в Лизиной квартире — она была немного просторнее Сашиной и ближе к их работе. Оказалось, там даже небольшой гараж имелся. Саша всё успевал: и работать, и ремонтом заниматься, спеша закончить всё к рождению ребёнка. Вторую квартиру решили сдавать , дополнительный доход никогда не помешает.
Я ездила к ним в гости на день. Поднималась затемно, чтобы успеть на первый автобус, а вечером возвращалась на последнем. Альберт в такие дни оставался за главного на хозяйстве. Он уже многое умел, но доить Машку так и не научился , боялся, говорил, что руки сильные, вдруг не рассчитает. Встречал и провожал меня всегда, волнуясь, как будто я отправлялась в дальнее плавание.
И я была довольна. Квартира Лизы мне понравилась. Дом, конечно, не новостройка, но район хороший, зелёный, почти в центре. Комнаты светлые, для троих — в самый раз. Особенно порадовала кухня , её отец, в те редкие моменты, когда был в адеквате, часть длинного коридора присоединил к ней. Получился уютный «уголок», места заметно прибавилось.
- Ремонт закончат — и можно жить, не тужить, — думала я. — А там… деньги поднакопим, может, и трёшку со временем купим, продав одну из квартир . И тихо надеялась, что на одном ребёнке они не остановятся. Пусть и времена сейчас лихие, нестабильные. А когда нам, простым людям, было легко? Ничего! Справимся. Я-то пока в силе, помогу.
В общем, наша «Счастливая жизнь» в тот момент оправдывала своё название по всем статьям. Пока…
— Альберт! — окликнула я соседа, приставив руку козырьком к глазам. — Это кто ж к нам на такой машине пожаловал?
Я в это время пропалывала клумбы у крыльца, а он поливал из шланга цветы . Мы уже привыкли многое делать вместе: и пололи, и поливали, и закрутки делали, стоя у огромных тазов с вареньем, овощами.
По пыльной дороге к его воротам, медленно, словно чёрный хищник, подкатила огромная, дорогая иномарка. Бронированная, наверное. Стекла тонированные, в них не увидишь ничего.
— Это… это ко мне. Наверное, — тихо сказал Альберт. И я увидела, как его обычно спокойное, добродушное лицо вдруг побелело, словно его обсыпали мукой. Но он старался держаться ровно. — Клаудия… Ты… ты не выходи. Останься здесь. Пожалуйста.
Он отдал мне шланг. Рука его была холодной и слегка дрожала. Потом он повернулся и медленно пошёл со двора, плечи его, обычно прямые, теперь казались ссутуленными, будто под невидимым грузом.
Я не послушалась сразу. Отключила воду, бросила шланг, но осталась у забора, наблюдая сквозь щели. Из машины вышли четверо. Не мужчины — бугаи. Такие, что наши деревенские кабаны рядом с ними показались бы поросятами. Шеи — толщиной с доброе бревно, наши ошейники для Рэкса точно бы не сошлись. Головы бриты под ноль, лица — словно вырублены топором из гранита: жёсткие, бесстрастные, с холодными, оценивающими глазами. Морды, которыми только волков пугать да лис от курятника гонять.
О чём говорили — не слыхать. Беседовали тихо, негромко, без криков. Но по позе Альберта , он стоял, слегка сгорбившись, было ясно, кто здесь хозяин положения. Потом вся группа двинулась к его дому. Он шёл посередине, и эта картина — его высокая, но за секунду ставшая какой-то беспомощной, фигура в окружении этих каменных глыб — напомнила мне конвоирование преступника.
Тут во мне что-то перевернулось. Не страх. Горячая, яростная волна защитного инстинкта. «Ох, зря вы, братки, сюда явились! — пронеслось в голове. — Зря наш покой нарушили своими накачанными мордами! Наш угол не случайно Медвежьим назвали… Тут и медведи-то настоящие водились, да кабаны лютые… Кабаны и сейчас есть. И много. Ещё мой дед, царство ему небесное, рассказывал, как охотники пропадали в наших лесах бесследно. Кабан — он животное страшное. Жрёт всё подчистую, и костей не оставляет. Это тебе не волк! Это — кабан!»
Я не стала больше думать. Схватила тяпку, которую только что отложила, — тяжёлую, с острой стальной полосой. И, не скрываясь, твёрдым шагом направилась к дому соседа.
Влетела в сени, распахнула дверь на кухню. Картина была унизительная. Альберт сидел посреди комнаты на низкой табуретке, словно школьник перед директором. Эти четверо стояли вокруг, расставив ноги, обживая пространство. Один, похаживая, доедал пирожок с моего блюда, стоявшего на столе. Другой хрумкал малосольным огурцом из моей же банки. Ухмылялись. Не зло, а с каким-то скучающим, превосходящим презрением.
— Вы кто такие? И что здесь происходит? А? — мой голос прозвучал резко, металлически, заполнив кухню. Я встала в позу — рука в бок, тяпка крепко сжата в другой, наготове.
Они обернулись. Самый здоровый, с шеей быка, медленно облизал пальцы и флегматично посмотрел на меня.
—Слышь , тетка. Шла б ты отсюда… Пока цела, — рявкнул он негромко, но так, что задрожали стёкла в буфете.
— Не смейте! Не трогайте её! — Альберт вскочил с табуретки, шагнул вперёд, пытаясь заслонить меня собой. В его глазах была паника, но и решимость.
— Так мы пока и не трогаем! — заржал другой, с золочёным зубом. — Она старая, да и не в нашем вкусе, слава богу.
— Клаудия, уходи, пожалуйста! — прошептал Альберт, оборачиваясь ко мне. Взгляд его умолял. — Я сам разберусь. Прошу тебя…
Я посмотрела на его испуганное, но твёрдое лицо. На этих ухмыляющихся мордоворотов. Внутри всё кипело. Но я сделала шаг назад. Затем ещё один. Медленно вышла на крыльцо, оставив дверь приоткрытой.
Они плохо меня знали, эти городские выкормыши. Они думали, что Клавдия Степановна — это смирная деревенская бабка, которая сейчас присядет на лавочку и будет тихонько плакать, или закроется у себя в доме на все засовы, дрожа от страха.
Но они не знали Клавку. Ту самую Клавку, которая одна и в поле воин, за своё — горой. Ту, что выходила с рогачом на непрошеного гостя и не боялась участкового. Ту, чей характер закалялся годами борьбы с нуждой, одиночеством и самой жизнью. Клавка не ушла. Она затаилась. И её мозг, отточенный не учебниками, а суровой практикой выживания, уже начал лихорадочно работать, перебирая варианты. А вариант был только один!