В коридоре стоял запах мокрой земли, валидола и надвигающейся катастрофы. Катастрофа имела вид трех огромных ящиков с рассадой помидоров, которые я, как коршун над добычей, охраняла от посягательств мужа. Костя стоял в дверях лифта с выражением лица человека, которого ведут на эшафот.
— Лена, скажи мне честно, — он вытер пот со лба. — Мы едем отдыхать или мы едем колонизировать Марс? Зачем нам столько еды? Мы едем на два дня!
— Костя, не ной, — я поправила покосившийся стебель. — Это стратегический запас.
Так начиналось каждое наше майское утро. Сборы на дачу напоминали эвакуацию: казалось, если мы не возьмем с собой этот старый плед и три банки огурцов, мир рухнет.
Мы выехали на трассу. Пробка тянулась, как жвачка. Вокруг нас стояли такие же страдальцы: машины, набитые под завязку, с торчащими из окон граблями, с привязанными к крышам диванами. Это было великое переселение народов, бегущих от комфорта центрального отопления в объятия сырости и туалетов на улице.
— Ты ключи от ворот взял? — спросила я.
Костя напрягся. Я видела, как побелели костяшки его пальцев на руле.
— Лена, я взял все. Я взял ключи, я взял жидкость для розжига, я взял даже твои любимые салфетки с зайчиками. Не начинай.
Сворачивая на грунтовку, мы почувствовали, как машина ухнула в первую яму.
— Дорога — класс, — процедил Костя. — Подвеску перебирал месяц назад. Чувствую, к понедельнику снова поеду.
Наш участок встретил нас тишиной и запустением. Дом смотрел на нас мутными, немытыми окнами, как старик, которого разбудили раньше времени.
— Ну, здравствуй, фазенда.
— Лена! — голос мужа, раздавшийся с заднего двора, был полон такого трагизма, что я чуть не выронила сумку. — Иди сюда! Быстро!
Я побежала, перепрыгивая через лужи. Что случилось? Крыша провалилась?
Костя стоял посреди участка и смотрел на границу с соседями. Наш забор, наша гордость, двухметровый деревянный щит, лежал. Он не просто покосился. Он лежал плашмя на соседских кустах смородины.
— Твою дивизию, — выдохнул Костя. — Сгнили столбы. А ты: «Давай сэкономим». Вот, сэкономили!
Но самое страшное было не в этом. Самое страшное было в том, что на крыльце соседского дома уже материализовалась Любовь Сергеевна. Она знала все.
— Ой, соседушки приехали! — ее голос перекрыл шум ветра. — А я говорила! Я еще осенью Петровичу своему говорила: «Глянь, у Костика забор ходуном ходит, ветром сдует». Вот тебе и крепко. Ой, а на смородину-то мою как лег! Вы уж, Костенька, поднимите поскорее, а то поломает кусты, я ж сорт этот из питомника выписывала, «Черный принц» называется.
Костя скрипнул зубами. Мечты о шашлыке таяли на глазах, уступая место суровой реальности.
— Поднимем, Любовь Сергеевна.
Мы вошли в дом. Внутри было холоднее, чем на улице. Воздух стоял спертый, пахло мышами.
— Ну что, дачный сезон открыт? — с горькой иронией спросил Костя. — Вместо отдыха — субботник.
Следующие три часа я наблюдала, как мой муж превращается в бурлака на Волге. Я в это время пыталась отмыть кухню. Мыши, судя по всему, устроили в нашем доме зимнюю олимпиаду. Я терла, скоблила и проклинала тот день, когда мы решили купить эту дачу.
К шести вечера забор стоял. Криво, косо, но стоял.
Мы вышли к мангалу. Я надела на себя все, что нашла, и выглядела как капуста-переросток. Запах жареной свинины немного примирил меня с действительностью.
И тут, как по расписанию, скрипнула калитка.
— Ой, как вкусно пахнет! — на пороге стояла Любовь Сергеевна. — А я вам пирожков принесла.
Мы переглянулись. Выгнать ее было нельзя — законы дачного гостеприимства суровее уголовного кодекса.
Ночью дом так и не прогрелся. Мы спали под двумя одеялами, прижавшись друг к другу, как пингвины в Антарктиде.
Я лежала и думала: зачем нам это надо? Может, это генетическая память? Или просто мазохизм?
Утро наступило внезапно.
Я вышла на крыльцо. И замерла.
Вчерашняя серость исчезла. Небо было пронзительно голубым. Костя стоял у грядки с клубникой и улыбался.
— Смотри, — он показал пальцем. — Тюльпаны проклюнулись.
И в этот момент меня отпустило. Ушла злость на пробки, на холодный дом, на мышей. Я вдруг почувствовала, как городская шелуха слетает с меня. Здесь, стоя в галошах на сырой земле, я была настоящей.
— Кстати, — Костя хитро посмотрел на меня. — Рассаду-то сажать будем? Или она у нас как домашнее животное, просто погулять приехала?
— Будем, — вздохнула я. — Куда же мы денемся.
День пролетел незаметно. Мы не вспоминали о работе, о новостях, о курсе доллара. Весь наш мир сузился до размеров шести соток, и этот мир был понятным и управляемым.
Обратно мы ехали молча.
— Устал?
— Есть немного. Спина отваливается.
— В следующие выходные поедем?
Он посмотрел на меня как на умалишенную, а потом усмехнулся.
— Конечно, поедем. Я там молоток забыл на крыльце.
Я закрыла глаза. Тело ныло, но душа пела. Мы справились. Мы победили хаос, хоть и временно.
И пусть мы не отдохнули в привычном смысле этого слова. Зато мы получили заряд чего-то такого, что не купишь ни в одной аптеке. Заряд жизни.
Дорогие мои читатели, я уверена, что эта история знакома многим из вас до боли в пояснице. Мы каждый год клянемся себе, что дача — это только для отдыха, но снова тащим рассаду и воюем с сорняками.
Почему мы это делаем? Может, потому что нам важно чувствовать себя творцами?
Расскажите, как у вас прошло открытие сезона? Были ли потери, или все прошло гладко? И, положа руку на сердце, что для вас дача — каторга или место силы? Жду ваших историй в комментариях, давайте посмеемся (или поплачем) вместе!