А жизнь Веры и Костика вошла в какую-то странную, ухабистую колею: то у них был мир, да лад. Костик приносил деньги, они ходили в «Аврору» фильмы смотреть. То он вдруг пропадал на три дня, возвращался мрачный, и начинались скандалы. Причины для придирок находились самые разнообразные: то Вера, по его мнению, слишком громко чай пила, то слишком тихо вздыхала, то не так соль на стол поставила.
— Ты меня не понимаешь! — орал Костик, ударяя кулаком по столу. — Мне нужна полная идиллия, а ты своим видом ее нарушаешь.
— А что с моим видом? — робко спрашивала Вера.
— А то, что он у тебя вечно какой-то обиженный, унылый.
И уходил, хлопнув дверью. Через неделю возвращался с измятым лицом и говорил:
— Вера, прости меня, глупца, нервы, работа. Ты — единственный мой человек, самая лучшая и надежная.
И Вера прощала, потому что в промежутках между скандалами он мог быть удивительно ласковым.
Так они и жили: то сходились, то расходились. То Костик собирал чемодан с криками «Все кончено!», то через месяц звонил в дверь с пакетом пирожных «картошка». Верочка худела, полнела, плакала тайком, а жизнь, между тем, готовила новые сюрпризы, вовсе не романтического свойства.
В один не очень прекрасный день пришла телеграмма из родного города: умер отец. Через полгода, не пережив горя, скончалась и мать. Две смерти подряд ошеломили Веру, в ней что-то надломилось. Вся эта бесконечная карусель с Костиком вдруг показалась ей не просто глупой, а кощунственной на фоне настоящего горя. Когда Костик, явившись после очередной недельной отлучки с оправданием про «завал на работе», начал было привычный скандал, Вера посмотрела на него пустыми глазами и сказала тихо:
— Уйди, Костя, уйди навсегда. У меня родители умерли, мне не до тебя.
Что удивительно, он ушел, на этот раз, казалось, всерьез и надолго.
И вот наступили те самые два года спокойствия, Верочка жила одна: работала, ходила к Даше, которая, видя состояние сестры, все язвительные «я же говорила» приберегла про запас. Сестры вместе перебрали родительские вещи, плакали, вспоминали. Постепенно острая боль утихла, сменилась тихой, светлой печалью. И в душе Веры воцарилось странное, непривычное чувство — покой. Никто не орал, не обвинял, не бил посуду. Она могла спокойно читать книгу, варить себе компот и вообще распоряжаться своей жизнью как единоличная хозяйка.
За это время, как вы помните, Костик не терялся. Он, пользуясь терминологией транспорта, на котором его сравнила тетя Нюра, успел совершить еще один полноценный рейс: женился. На ком — история умалчивает. Даже сын у него родился, но, видимо, маршрут опять оказался неудачным, или кондукторша попалась со сложным характером, потому что довольно быстро он развелся и с этой женой. И снова остался на пустынном перекрестке жизни с чемоданом в руке.
А у Веры с Дашей тем временем назревало большое, материальное событие. После смерти родителей осталась им в наследство старая, но хорошая отдельная квартира: Две комнаты, кухня, вид во двор-колодец. Сестры, посовещавшись, решили продать ее. Жить там вдвоем не имело смысла, а сдавать — морока. Продали, к удивлению своему, довольно выгодно, денег хватило, чтобы купить каждому по маленькой, но своей, отдельной однокомнатной квартирке, хотя пришлось и все свои запасы денег приложить. Не шик, конечно, но своё! Свои четыре стены, свой замок в двери. Для Веры, которая всю жизнь ютилась то у родственниц, то в съемном жилье, это было счастьем.
Она с энтузиазмом окунулась в обустройство: обои клеила, линолеум стелила, диван-кровать прикупила по дешевке. Мир в душе и свой угол на земле. Казалось, вот он, настоящий, правильный путь. Даша радовалась за сестру:
— Наконец-то ты, Вера, в люди вышла. Теперь живи да радуйся. Мужиков этих ветреных забудь, как страшный сон.
— И забыла, — искренне отвечала Вера, умело забивая гвоздь для полочки.
Она и правда почти не думала о Костике. Изредка всплывало в памяти его лицо, но какое-то блеклое, не вызывающее ни боли, ни злости, как фотография из старого, не очень удачного отпуска.
И вот, когда жизнь ее окончательно устаканилась, вошла в колею тихого, благоустроенного быта, случилось невероятное.
Как-то субботним утром Вера пошла в гастроном за колбасой. Стоит в очереди, размышляет, купить докторскую или сервелат, и вдруг слышит за спиной голос, знакомый до дрожи.
— Вера? Неужели Вера?
Она обернулась, перед ней стоял Костик: постаревший немного, с легкой сединой у висков, но все тот же: в кепке «аэродроме», но в чуть более поношенной куртке, в руках пакет с банкой соленых огурцов и палкой колбасы.
Они молча смотрели друг на друга, очередь позади них зашевелилась: «Граждане, не задерживайте!»
— Ко… Костя, — выдохнула Вера.
— Я тебя ищу, Вера, — сказал он, не сводя с нее глаз. — Уже месяц. Случайно от Дашиной соседки узнал, что ты тут, в этом районе. И вот, нашел.
— Зачем? — спросила Вера, и голос ее прозвучал незнакомо, хрипло.
— Поговорить надо, серьезно. — Он взглянул на нетерпеливую очередь. — Давай выйдем, я тебя в кафе приглашу, в «Лакомку», вот она, через дорогу.
Вера механически кивнула. Отдала продавщице деньги за невыбранную еще колбасу, взяла пакет и пошла за ним, как сомнамбула.
Сели в «Лакомке» за липкий столик, Костик заказал два кофе и два пирожных «картошка». Он молча сидел, крутил в руках сахарницу.
— Ну, как жизнь? — наконец спросил он.
— Ничего, — ответила Вера. — Работаю, квартиру купила.
— Слышал, слышал, — оживился он. — Молодец, я всегда знал, что ты девушка практичная.
Помолчали.
— А у меня, Вера, жизнь… ну, совсем крен получился, — начал он, и голос его задрожал так искусно, что хоть сейчас в драматический кружок. — Женился, ты, наверное, слышала, ребенок родился, но не сложилось. Она, оказывается, женщина с тяжелым, очень тяжелым характером. И к ребенку я не привязался что-то, чужой он мне. Сын должен быть родной, а он — чужой.
Вера молчала, размешивая кофе.
— И вот хожу я, — продолжал Костик, — по этому большому городу, и думаю: а где же мое место? Где тот человек, который меня по-настоящему понимал? И вспоминаю тебя, Верочка, нашу комнату на Петроградской, твои щи, твою безграничную доброту. Я все растерял, Вера, кроме воспоминаний о тебе.
Он потянулся через стол и взял ее руку, Вера не отдернула.
— Я изменился, Вера, поумнел, понял, что погубил свое счастье собственными руками. Сейчас я один, совсем один. И мне так плохо без тебя, Вера.
Вера смотрела в его глаза, в которых стояли самые настоящие, неподдельные слезы. И чувствовала, как что-то старое, теплое и бесконечно глупое начинает шевелиться в ее давно успокоившейся душе. Вспомнила Дашу, ее гневные слова. Вспомнила свой покой, свою уютную квартиру, где все было тихо и предсказуемо.
И в этот момент Костик сказал то, что, видимо, считал главным козырем:
— Знаешь, я тут рядом снимаю угол. Ужас, конечно: холодно, сыро, да еще и хозяйка сантонин от глистов по утрам предлагает. И думаю я: вот если бы у меня был свой угол, свой маленький, но родной дом и родной человек в нем, тогда бы я зажил по-человечески, исправился бы, осел и больше никуда бы…
Он не договорил, но смысл висел в воздухе, густой и понятный, как запах жареного лука из кухни.
Вера медленно отвела руку. Выпила последний глоток остывшего кофе, посмотрела в окно, на спешащих по своим делам людей: свой угол, родной человек. Эти слова ударили прямо в ее самое больное, в самое уязвимое место — в ее новообретенное, но такое одинокое жилище, в тишину, которая иногда к вечеру начинала давить на уши.
— Мне надо подумать, Костя, — тихо сказала она.
— Конечно, конечно! — поспешно согласился он, загораясь надеждой. — Ты подумай. Я тебя не тороплю. Я завтра позвоню?
— Позвони, — кивнула Вера.
Он оплатил счет, проводил ее до подъезда и долго смотрел ей вслед, сняв свою вечную кепку.
А Вера поднялась в свою одинокую, чистенькую, пахнущую свежими обоями квартирку. Села на новый диван-кровать и уставилась в стену.
И в голове у нее закрутилась карусель из старых слов: «люблю», «единственный», «осел», «родной дом» … И новых: «свой угол», «тишина», «спокойствие», «достоинство».
Что было дальше, вы, наверное, уже догадываетесь. Через два дня Костик позвонил, как и договаривались, а еще через три дня он явился к Вере на порог новой квартиры, с тем самым потертым чемоданом, который, казалось, был его верным спутником во всех жизненных перипетиях.
— Вера, — заявил он с порога, как будто между ними не было двух лет молчания и целой пропасти из чужих браков и родительских смертей. — Я все обдумал. И ты, наверное, обдумала, так вот, я пришел домой.
Вера стояла в проеме, в фартуке, пахло жареной картошкой. Она смотрела то на его решительное лицо, то на чемодан, и чувствовала, как вся ее недавняя твердость тает, как мороженое на солнцепеке.
— Костя, — начала она неуверенно. — Так сразу… Нельзя же, надо поговорить, подумать.
— Что говорить-то? — перебил он, мягко отодвигая ее в сторону и внося чемодан в прихожую. — Слова — это одно, а дела — другое. Я делами докажу, как я изменился, ты только дай мне шанс, последний шанс в моей несчастной жизни.
Он повесил свою курточку на вешалку, как заправский хозяин, и прошел на кухню.
— О, картошечка, люблю такое. Давай-ка я тебе помогу. Ты сядь, отдохни. Работала ведь целый день?
И вот тут началась та самая «неземная любовь», Костика, словно подменили. Он мыл посуду, бегал в магазин за хлебом, рассказывал анекдоты (правда, старые, еще с бородой, восхищался квартиркой:
- Ах, какая замечательная полочка. О, а это шкаф? Гениально встроен!
Он называл Веру не иначе как «Верунчик» и «хозяюшка». Казалось, перед ней — идеал советского мужчины, внезапно осознавшего ценность тихого семейного гнезда.
Вера падала в эту лавину внимания, как в пуховую перину, она оттаивала: щеки ее порозовели, в глазах снова появился тот самый блеск. Даша, узнав о происходящем, примчалась в ярости.
— Да он на твою квартиру, как шахтер на золотую жилу, смотрит, — кричала она, не обращая внимания на Костика, который скромно чистил картошку в углу. — Он тебя опять облапошил.
— Дашенька, — вступал Костик кротким голосом, — я все понимаю. Вы за сестру переживаете, и это правильно. Но дайте человеку шанс на счастье, а мне возможность исправиться. Я душу свою ей дарю и сердце. Вы только посмотрите, как она похорошела за последнее время.
Даша смотрела: и правда, Вера выглядела счастливой. Пусть ненадолго, пусть наивно, но счастливой. И Даша, скрепя сердце, отступила, махнула рукой.
— Ладно, сама нарвалась — сама и выплывай, но чтобы синяков, слышишь? А то я тебе, Костя, не сестра буду, а личный боксер, а ты будешь боксерской грушей.
— Да что вы, Дашенька, — восклицал Костик, прижимая руку к сердцу. — Да я ее папиросной бумагой обернуть готов и беречь, как зеницу ока.
И вот, в пылу этой неземной любви, случилось неожиданное. Костик, видимо, решил, что для полного закрепления успеха нужен решительный шаг. И как-то вечером, за чаем с вареньем, он взял Веру за руку и сказал:
— Верунчик, давай узаконим отношения, пойдем в ЗАГС. Я хочу, чтобы ты была моей законной супругой, чтобы все было по-человечески. И чтобы никакие Лидки и прочие уже не смели даже глазеть в нашу сторону.
Вера ахнула, стать супругой Костика - это была ее старая, заветная, казалось, навсегда похороненная мечта.
— Правда? — прошептала она.
— Честное пионерское, — торжественно сказал Костик.
И они пошли, расписались. Вера вышла из ЗАГСа замужней женщиной, Кузнецовой-Петровой (фамилия-то у Костика была самая обыкновенная, Петров). Она шла, держа его под руку, и чувствовала себя царицей. Даже паспорт с новой страничкой в отделе кадров показала — вот, мол, смотрите, не сожительствую, а в законном браке нахожусь.