История, собственно, самая обыкновенная. Такая, что в каждом доме, в каждом дворе может произойти. Только, конечно, не у нас с вами, а у соседей, так сказать, через стенку или этажом ниже. А рассказывают о ней, между прочим, вполне проверенные люди.
Жила-была в Петербурге девушка, Верочка. Фамилия ее, кстати, была самая простая, будничная – Кузнецова. И сама Верочка под стать фамилии: тихая, неприметная, из тех, кто на вечеринке в углу сидят, лимонад попивают и на чужие танцы смотрят. Работала, кажется, в конторе, бланки какие-то переписывала, или в библиотеке, в общем, тихая и неприметная, без особых претензий.
И вот, представьте себе, обратил на нее внимание мужчина один, Костиком его звали. Мужчина уже, как говорится, опытный, семейный. То есть даже не просто семейный, а прямо-таки женатый был, но разведен, и с дитем от первого брака. Дочка у него, говорят, хорошая была, семи лет от роду, Машенька.
Костик, видать, в тишине и скромности Верочкиной какую-то особую прелесть увидел. Может, от громкой и активной первой жены устал. Подошел как-то, заговорил. Верочка, понятное дело, оробела: ей, кроме студента-практиканта в юности, да и то пару раз, никто и внимания не оказывал, а тут такой симпатичный мужчина.
Ну, началось: в кино сходили, в буфете пирожное съели. Верочка вся расцвела, как герань на солнышке. А Костик стал жаловаться на жизнь семейную, на неустройство быта и на характер бывшей супруги, который, по его словам, был хуже, чем у цепной собаки на складе.
— Только вы, Вера, меня понимаете. Вы — оазис в пустыне моей запутанной жизни.
Верочка, конечно, понимала, сочувствовала. И сердце ее, такое маленькое и неопытное, совсем растаяло.
Кончилось все тем, что Костик снял комнату на Петроградской стороне, меблированную, и стал там с Верочкой жить. Нежную идиллию, можно сказать, организовали.
Верочка на девятом небе была: хозяйство завела, щи варила, шторки на окна приколотила. Костик приходил с работы, хвалил.
— Вот это жизнь, — говорил он, расстегивая воротник. — Тишина, покой, щи, не то, что у меня раньше.
И Верочка светилась, как самовар на столе. Даже сестре своей Даше, скептически на все это смотревшей, заявила:
— Он несчастный, Даша, я ему счастье подарю, он меня оценит.
Даша только фыркала в ответ:
— Оценит, не оценит… Неизвестно еще, почему они развелись.
Но Верочка не слушала. Она уже мысленно видела, как Костик ведет ее в загс, под венец. И Машенька, та самая дочка, будет называть ее второй мамой.
А Костик, между прочим, водил к ним Машеньку по воскресеньям. Сидели, чай пили с вареньем, девочка молчаливая была, на Верочку, как на пустоту смотрела.
— Папуля, — спрашивала Машенька, — а когда ты домой вернешься?
Костик отмахивался.
— Вот вырастешь, все поймешь. Кушай лучше варенье.
Шло время. Идиллия, как это часто бывает, начала немного выцветать. Костик стал задерживаться на работе. То отчет, то товарищи, то просто «дела». Верочка встречала его ужином, но щи он уже не так хвалил, стал раздражительным.
— Ты, Вера, — говорил он, — не вяжи мне носков, у меня их и так полно. Лучше новости почитай, что в мире происходит, а то разговаривать с тобой не о чем.
Верочка пугалась и замолкала, а потом стала замечать, что деньги, которые Костик на хозяйство давал, стали убывать с. Раньше еще на торт хватало, а теперь — на самый минимум.
Но сердце у нее было не только нежное, но и, как выяснилось, зоркое. Заметила она как-то в пиджаке у Костика обрывки билетиков в театр. И духи какие-то чужие, приторные, пропитали эти билетики, да и от одежды Костика пахло.
Насторожилась Верочка, стала следить. И вот, в один прекрасный четверг, когда Костик заявил, что едет в командировку в Боровичи на три дня, ее осенило.
Пошла она вечером к работе, где Костик отбывал свою трудовую повинность за приличную зарплату. Стоит себе в подворотне, как детектив из кино, только вся дрожит: ждет час, ждет два, и видит — идет Костик, но не один. Рядом с ним женщина: высокая, статная, в ярком берете. И не жена его первая, нет, совсем другая. Идут они веселые, смеются. Костик эту даму под ручку придерживает, и несет он огромный букет, каких Верочке ни разу не дарил.
Тут у Верочки, можно сказать, терпение лопнуло. Подбежала она к ним, стала на пути.
— Костик, — говорит, а голос дрожит. — Это что же такое? Кто это?
Костик аж отшатнулся, берет у дамы так и набок съехал.
— Вера? Ты что здесь делаешь?
— Я что делаю? А ты что делаешь? Ты же в Боровичи уехал на три дня.
Дама в берете смерила Верочку холодным взглядом.
— Константин, — говорит голосом низким, как у певицы в ресторане, — это и есть та самая тихая радость твоя?
Костик засуетился.
— Лидочка, подожди. Вера, иди домой, объясню все потом.
— Объясни сейчас, — закричала Верочка, забыв про всю свою тихость. — Я тебе не собака, чтобы «иди домой». Я для тебя все делала, а ты… ты с первой женой, говорил, плохо, она такая-сякая, а сам, оказывается, третью завел!
Тут собралась уже небольшая публика. Костику стало жутко неловко.
— Да перестань ты истерику закатывать, — зашипел он. — Незачем публичный скандал устраивать, пошла вон!
— Не пойду! — вопила Верочка, схватив его за рукав. — Ты мне все расскажи. Кто она?
Дама в берете фыркнула.
— Ну, развлекайся со своей домработницей, я пошла.
И пошла. Костик пытался вырваться, но Верочка вцепилась мертвой хваткой. Тут он, ослепленный злобой и страхом потерять новую пассию, не придумал ничего лучше, как дать Верочке пощечину. Только не рассчитал, видно, силу, или рука у него тяжелая, шлепок раздался звонкий. Верочка отлетела к стене, да так и села в лужу.
Публика загудела:
Ай-яй-яй! Мужчина девушку бьет! Позор!
Костик, воспользовавшись моментом, бросился наутек, догонять свою Лидочку.
А Верочка сидит, плачет, и под глазом у нее уже распускается такой фонарь фиолетовый, загляденье просто, можно в темноте ходить, подсвечивать будет.
Привела ее домой сердобольная соседка, уложила на кровать, приложила холодное мясо из морозилки к ушибу.
Лежит Верочка, смотрит в потолок, а в голове одна мысль стучит:
— Вот и все, кончилась идиллия. И даже не с первой женой, а с третьей, можно сказать, соперницей меня обошел. Значит, я и вовсе никому не нужна.
Наутро пришел Костик. Но не один, а с чемоданом, мрачный такой.
— Вера, извини, конечно, что в сердцах неловко я рукой махнул, но и ты виновата, нечего было скандал на улице устраивать. Теперь у меня с Лидой все кончено из-за тебя.
Верочка молчала, глядела на него одним глазом.
— К тому же, — продолжал Костик, упаковывая в чемодан бритвенный прибор, — я подумал, что так жить нельзя, без перспектив, дочку Машу жалко. Да и бывшая жена, в общем-то, женщина неглупая: звонила, просила вернуться ради доченьки. Так что я, пожалуй, пойду.
— Пойди, — тихо сказала Верочка.
Он посмотрел на нее, на синяк, вздохнул.
— Ну, ты не горюй, всё же опыт, всякое в жизни бывает. Квартиру на два месяца я оплатил, дальше сама как-нибудь.
И ушел, захлопнул дверь.
Сидит Верочка одна в опустевшей комнате, синяк под глазом ноет, на столе недоеденные вчерашние щи стоят. Смотрит она в окно на проходящих людей и думает о том, как же это она, умная, в общем-то, девушка, в такую историю ввязалась. И о том, что Дашка, выходит, была права вдвойне: не только пересаживаться с трамвая на трамвай рискованно, но и садиться в тот, который еще и по трем маршрутам сразу ходит, себе дороже.
А жизнь, между прочим, шла своим чередом, синяк сошел, щи она новые сварила. И подумывала жилье искать поменьше и подешевле. Опыт, конечно, горький, но зато свой, и в паспорте, по крайней мере, штампа нет, и ребенка чуждого нянчить не придется.
Ну, думаете, на этом и конец? Как бы не так. История на этом отнюдь не остановилась, ибо человеческое сердце, особенно женское, — это не газон в сквере, который один раз вытоптали, и он перестал расти. Оно, сердце-то, обладает удивительным свойством зарастать бурьяном самых противоречивых чувств, среди которых надежда пробивается, как самый живучий сорняк.
Итак, прошло после описанного конфликта с синяком примерно месяц. Верочка уже привыкла к одиночеству, щи вообще не варила, даже в кино с Дашей сходила. И как-то вечером, когда она уже собиралась приложить к лицу свежий огурец (для лучшего цвета кожи), раздался стук в дверь.
Открыла, а на пороге Костик стоит, в руках держит не то, чтобы букет, а так, скромный пучок мимозы, и на лице написано такое раскаяние, что хоть в Третьяковку вешай, под названием «Кающийся грешник».
— Вера, пусти, поговорить надо.
— О чем? — спросила Вера, но сердце у нее уже заколотилось.
— О жизни, обо всем. Я без тебя, Вера, как без рук, мне совсем плохо без тебя, да и щей вкусных хочется.
Ну, что вы думаете? Пустила. Через два часа он уже сидел на ее кухне, уплетал свежесваренные по-быстрому щи и каялся дальше.
— Ослеп я, Вера, ослеп. Эта Лидка — пустышка, одна поза, а ты— натура глубокая и искренняя. Я все понял, бросил ее, и к жене я не вернулся. Я хочу быть только с тобой.
И поплыли у Верочки мозги от этих слов, как масло по горячей сковородке, забыла она и синяк, и подворотню, и даму в берете. Простила, потому что любила, а любовь штука иррациональная, она не подчиняется законам логики, живет по своим, особым законам, где сегодня тебя бьют, а завтра говорят «люблю» — и все, ты уже летишь в пропасть, только пятки сверкают.
А сестре своей, Даше, Вера не сразу о примирении рассказала, так как Даша была девушка бойкая, с характером, могла и Костику не только словами все высказать. Узнав о возвращении Костика, примчалась Даша к сестре в гневном порыве.
— Ты с ума сошла, Вера?! — кричала она, не снимая пальто в тесной комнатушке. — Он тебе уже фонарь под глазом поставил. Он тебе, как кот пустой банке, язык показывал. Ты что, себя совсем не уважаешь?
— Он раскаялся, Дашенька, — тихо отвечала Вера, помешивая на плите кашу для Костика, который еще спал в соседней комнате. — Он все осознал, у него сложная судьба.
— Сложная судьба! — передразнила Даша. — Да у него не судьба сложная, а мысли короткие. Он с каждой мадамишной сложную судьбу разыгрывает. Брось ты его, пока не поздно.
— Люблю я его, — еще тише сказала Вера, и на глаза навернулись предательские слезы.
Даша всплеснула руками.
— Ну ты и д.у.р.а несусветная! Ну, ладно, ты еще вспомнишь мои слова, когда он тебе не синяк, а целый гарнитур фиолетовый нарисует!
И ушла, хлопнув дверью. Сестры долго после этого не общались.
продолжение в 9-00 (будет три части, все сегодня - в 9-00 и 14-00)