Продолжение. Сдесь предыдущая глава...
Русалка меж тем раскачивалась туда-сюда, ударяя локтем по перилам, а волосы — будто водоросли, сползали на плечи.
Она вдруг загадочно посмотрела на меня.
— Кирюш, а расскажи мне про свою маму. Правда мамы у людей — это как священные предания? Вот у нас если кто маму упомянет — сразу все водоросли с побережья к ногам, подарки, почести…
Я вздохнул, внутри что-то защекотало тепло, как от детской смешинки.
— Мама… Моя, наверное, как и у всех — немного строгая, просто с виду кажется суровой, даже когда глаза у неё от усталости слезятся. Мне в детстве казалось, у неё руки — как две разные реки: одной держала, другой отталкивала “попробуй-ка сам”. Она всю жизнь суетится, болеет, всё про кого-то переживает… Слышишь иногда голос — и хочется обратно туда, где ещё можно спрятаться под стол и пить чай с вареньем на ложечке.
— А я думала, что у вас мамы — как в кино: излучают свет, пекут пирожки и отгоняют злых духов. Мы под мостом и то мечтали о таком… — русалка уткнулась подбородком в ладони.
— Пирожки пекла, — говорю, — Только духов никто не отменял... Иногда дух одиночества или страха жирнее любого пирога.
Она промолчала, а потом неожиданно резко спросила:
— А когда ты взрослым стал? Вот — щёлк — и всё, уже сам мосты прощаешь, а не по ним бегаешь.
Я опешил.
— Может, когда племянника впервые на рыбалку повёл. Он маленький — стоит в болотниках, комары над ним вьются, а я вдруг вижу: это я уже не ребёнок, а тот, кто должен “держать удочку” жизни ровно. Глупо, да?
— Неа, нормально, — и вдруг серьезно так, — Вы, люди, бываете такие смешные, такие упрямые, и всё вам кажется: главное — всё держать под контролем. А иногда так хочется, чтобы вас кто-то пожалел. Даже если это будет русалка под тёмным мостом.
Тепло прокатилось по горлу. Хотелось что-то сказать важное, простое, нужное — но не нашёл подходящих слов. Только выдохнул — и вдруг почувствовал ладонь. Её рука — холодная, осторожная, но вполне настоящая, чуть коснулась моей кисти.
— Кстати, — с издёвкой сказала она, — если вдруг захочешь бросить свои взрослые штучки и снова полезть в воду — зови. Вечером тут дежурю до рассвета.
Я рассмеялся, а в глазах вдруг защипало. Ну надо же — какая вот ночь бывает под мостом. С грустью, с шуткой, с русалкой и историей про маму, которую не растворит ни одна тёмная вода.
И ещё — с надеждой. Пусть и еле слышной.
Утро наступило ленивое, промозглое, не такое уж и позднее — а я ещё тщетно цеплялся за последние лоскутки сна. Вроде бы даже снилась мне эта самая русалка: ухмылялась, махала на прощание и растворялась между волнами фонарного света под мостом. Но наваждение оборвалось вместе с резким — стеклянным, как водопроводная труба — стуком в дверь.
Я вздрогнул, укрылся одеялом с головой, решил: «Авось, само рассосётся!». Но не тут-то было. Стук становился всё злее, громче, напористей — будто кто-то колотил не в дверь, а по самой душе.
— Кирюха, ты сдох, что ли? Открывай! Мне с тобой надо поговорить!!
Это могла быть только она — Натаха. Моя бывшая. Женщина огненного характера, с голосом свердловского заводского гудка. С которой когда-то было всё: и быль, и небыль, и слёзы, и смех до колик.
Я кое-как нащупал треники, натянул футболку и поплёлся в коридор.
Открыл дверь — и вот она: Натаха, в пальто, с красными щеками и пакетом с разводами от дождя. Глаза сверкают — не хуже молний над тем самым мостом.
— Спишь?! — выпалила она, вбегая внутрь так, будто это у неё в квартире я ночевал, а не наоборот.
Я молча жую губу, варю извинительный взгляд, но бесполезно — её уже несёт.
— Вот скажи мне, Кирилл, это кто вчера по всей набережной искал тебя до полуночи? Я? Я! а ты — чёрт знает где?!
Я попытался что-то проблеять, но её слова струились — как дождь по лобовому стеклу, не разбирая остановок.
— И где был? А? Опять в своих одиночествах? Ненадёжный ты какой! Всегда где-то в облаках! И ещё эти твои русалки…
Тут меня как молнией ударило — неужто видела меня кто-то вечером, когда я мокрый шагал домой после “моста”? Что со стороны выглядело как пьяное блуждание? А Натаха знает — где я растаял, там потом и ищи.
Я сделал вид, будто вникаю в неё полностью, кивая ритмично:
— Ну извини, я просто… прогуляться вышел, голова забита была, думал…
— Ты вечно думаешь, Кирилл. И чего ждёшь? Что всё само решится?!
Она вдруг осела на табуретку возле кухни. Замолчала. Глаза у неё, обычно колючие, вдруг наполнились какой-то настоящей, взрослой, густой усталостью.
Я подошёл осторожно, сел напротив. Тишина между нами повисла, как мокрая верёвка для белья.
— Натах, — сказал я тихо, — давай не будем всё это… сейчас. Тяжело ведь. Ты права, виноват я. Мне бы поуметь — не всё держать под замком. Просто иногда кажется — если откроешь, всё разлетится…
Она фыркнула.
— Ну, наконец-то. А то я думала, до тебя уже не достучаться…
В этот момент мы оба почувствовали: всё, что было когда-то — больно, обидно, остро — уже не так важно, как сейчас, этот дождливый, субботний утренник на старой кухне.
— Ладно, молчу… Но знай — за тобой всё равно слежу! — тихо объявила Натаха и пошла на кухню – ставить чайник и доставать мою любимую кружку с надписью “официальный развод удался”.
— Но знаешь что, Кирилл? — выкатывается Натаха обратно из кухни с той самой кружкой, устало трясёт пакетик чая. — Всё бы тебе так… как коту в валерьянке. А вот если честно, я просто переживаю!
Я уже полусижу, полулежу — подушка, одеяло, и вид у меня, подозреваю, не мужественный, а в духе «гуталинщика в декрете». Но Натаха сегодня не отступает:
— Ты зачем ночью по мостом шлялся?! Да ещё и сам с собой разговаривал!
Тут нервы сдают не только у меня, а даже у кипятка в чайнике: зашумел в осудительном ритме. Я молчу… Нет, ну вы представьте: я, мост, ночь и, выходит, Натаха — зрительный зал в первом ряду.
— Ты… ты была там? — говорю, буквы спотыкаются.
— Конечно! Я вчера у Люськи — у неё собака, прости господи, рожала. А когда шла домой, вижу: кто-то под мостом. Смотрю — твой силуэт! Шатаешься взад-вперёд и басом что-то в темноту вещаешь.
— Наташ, ну ёлки… Я вообще-то… разговаривал с… — сглатываю, думаю: лучше придумать что-то правдоподобное или пусть всё выйдет наружу?
— Я с вороном беседовал!
— Вороном…?! — перекати-поле тревожно проехалось по кухне вместе с её взглядом.
— Ну да, — киваю, подыгрывая себе же. — Там сидел такой огромный, прямо как наш участковый, только перья и три кило философии. Сидит, каркает мне, а я ему — «ты чего, брат, ночь не спишь?»
— Кирилл, — осторожно выговаривает Натаха, — может, тебе не чай надо, а чего посерьёзнее? Сам с воронами под мостом… Да и рассказываешь весело…
— Да ты не понимаешь, — перебиваю сам себя. — Это была расплата за вчерашний вечер. Вот совесть и заела.
— Ага! — смеётся вдруг Натаха, и в её смешке столько нервного облегчения, что даже чашка дрожит, — А я-то думала… уже номер психиатрички выписывать.
— Ничего страшного, если что — ещё и ворона туда возьми. Не бросать же товарища.
Тут Натаха резко останавливается, смотрит резко, почти ласково.
— Слушай… Может, и хорошо, что ты со своим вороном. Главное, не скучно…
— Особенно тебе, по субботам, — улыбаюсь.
— Вот именно, — кивает — расскажешь, что ворон ответил!
Я развожу руками:
— Сказал, что коту валерьянка вкуснее.
Вы когда-нибудь замечали… Мифическое и живое — они всегда рядом. Прямо на кончике носа.
Вот зачем мы грустим иногда не потому, что одни, а потому, что забыли: чудеса наполняют каждый день, если только позволить им быть… рядом.