Анна смотрела на его сияющее, честное лицо. Он действительно верил, что это его заслуга. Он не видел ледяного расчета в глазах матери и напряженной подозрительности в глазах брата.
— Спасибо вам, граф, — тихо сказала она. — Вы очень добры.
— Пустяки! Главное, что ты вернулась. И знаешь, — он понизил голос, — насчет той фразы… «истинные лица». Ты что-то знаешь? О замке? О нашей семье?
Его вопрос был полон не подозрения, а детского любопытства. Анна покачала головой.
— Нет. Это были просто глупые слова испуганной девушки.
— Жаль, — разочарованно вздохнул Лиам. — Было бы интересно. У нас тут все так скучно и предсказуемо.
После его ухода Анна закрыла дверь на щеколду. Она села на кровать и открыла шкатулку. Достала второе письмо. Оно было написано более дрожащей рукой.
«Они догадываются. Старый герцог что-то заподозрил. Он запретил мне видеться с тобой. Моя Анна, моя кровинка. Если ты читаешь это, значит, меня нет в живых. Ищи помощи у того, кто носит ту же кровь, но не отравлен этой гордостью. Тот, кто сможет увидеть правду за фамильной гордостью. Возможно… его сын. Но будь осторожна. Его отец — опасный человек. Он ради чести рода уничтожит все. Даже собственную плоть и кровь…»
Анна задрожала. «Его сын». У старого герцога было два сына: нынешний герцог Родерик и… Лиам. Но письмо было адресовано взрослой Анне. Значит, речь шла о сыне, который уже был взрослым, когда писала ее мать? О Родерике? Он должен был «увидеть правду»? Того самого Родерика, который только что привез ее обратно с таким подозрительным видом?
Она смотрела на портрет леди Элеоноры. Печальные голубые глаза смотрели на нее с немым укором и предостережением.
Анна спрятала письма. Она вернулась. Но теперь она понимала: она вернулась не домой. Она вернулась на поле боя. И пока она не знала, кто здесь друг, а кто враг. И кому можно доверить страшную правду, которая была спрятана не только в письмах, но и в ее собственной крови.
***
Возвращение Анны в замок было похоже на жизнь внутри красиво украшенной ловушки. Все формально вернулось на круги своя: она ухаживала за библиотекой, стараясь не прикасаться к «Хроникам дома фон Лихтен» и избегая того самого портрета. Но атмосфера изменилась навсегда. Герцог Родерик теперь заходил в библиотеку почти каждый день.
Сначала он делал вид, что ищет какую-то конкретную книгу по управлению имениями или военной истории. Он отдавал короткие, вежливые приказания, но его взгляд, острый и изучающий, постоянно скользил по ней, будто он пытался разгадать сложную головоломку.
— Анна, ты хорошо ориентируешься в архивах? — спросил он как-то утром, стоя у высокого стеллажа с конторскими книгами прошлого века.
— Настолько, насколько позволяют мои обязанности, ваша светлость, — осторожно ответила она, протирая пыль с подоконника.
— Месье Бернар говорил, у тебя хорошая память. Ты запоминаешь, где что лежит. Даже то, что не трогала сама.
В его голосе звучал не вопрос, а утверждение. Ловушка.
— Я стараюсь быть полезной, — уклончиво сказала Анна.
Он подошел ближе. От него пахло дорогим табаком, кожей и чем-то холодным, металлическим — властью.
— Полезной, — повторил он. — Интересное слово. А что, по-твоему, было бы для меня сейчас наиболее полезно узнать?
Сердце Анны забилось чаще. Она повернулась к нему, не в силах больше избегать его взгляда.
— Я не могу знать мыслей вашей светлости. Я простая служанка.
— Перестань, — его голос внезапно утратил формальность, в нем прозвучало раздражение. — Ты не «простая». Простые служанки не говорят об «истинных лицах» и не смотрят на портреты дальних родственниц так, будто видят в них призраков.
Она похолодела. Он заметил. Заметил ее взгляды на миниатюру леди Элеоноры.
— Это красивая картина, — прошептала она. — У нее грустные глаза. Мне… жаль ее.
Родерик замер. Его собственный взгляд непроизвольно метнулся к тому темному углу, где висел небольшой портрет.
— Леди Элеонора, — произнес он тихо, как будто вспоминая что-то давно забытое. — Да. Она была… несчастлива. Умерла молодой. Говорят, от чахотки.
— Говорят? — не удержалась Анна.
Он резко посмотрел на нее.
— Что ты хочешь сказать?
— Ничего! Просто… иногда говорят одно, а на деле бывает другое.
Он сжал губы. В его глазах боролись любопытство и привычная подозрительность.
— Ты слишком много думаешь, Анна. И слишком много говоришь. Это опасно.
— Для кого? Для меня? Или для вас? — вырвалось у нее, и она тут же ужаснулась своей дерзости.
Но вместо гнева на его лице она увидела что-то иное. Некое замешательство. Он отвернулся и подошел к окну, глядя на парк.
— И для тебя, и для… спокойствия этого дома. Есть вещи, которые лучше оставить в прошлом. Покрытыми пылью.
— Пока кто-нибудь не решит стереть эту пыль, — тихо закончила она его мысль.
Он обернулся. Его лицо было серьезным.
— Зачем? Зачем кому-то это делать? Что хорошего это принесет?
Это был уже не допрос. Это был почти что искренний вопрос. И в его глазах она впервые увидела не хозяина, а человека. Человека, которого что-то гложет.
— Правда, — сказала она просто. — Она может быть болезненной. Но она… освобождает.
— Или губит, — мрачно парировал он. — Разрушает все, что было построено веками. Доверие. Честь семьи.
— Честь, построенная на лжи, — это не честь, а тюрьма, — выдохнула Анна, чувствуя, как ее собственное сердце колотится в такт этим опасным словам.
Они смотрели друг на друга через солнечную пыль, висящую в воздухе. Пропасть между их положениями все еще была бездонной, но в этот момент через нее перекинулся хрупкий, невидимый мост понимания. Он видел, что она не просто горничная со склочным характером. Она видела, что он не просто надменный тиран.
Вдруг дверь библиотеки распахнулась. На пороге стоял Лиам, но на сей раз его лицо не сияло обычной беззаботностью. Оно было бледным и растерянным. За ним, как мрачная тень, стояла вдовствующая герцогиня.
— Родерик, мать сказала… она сказала, что граф фон Зибельс сегодня вечером приезжает со своей дочерью, Амалией, — выпалил Лиам, не замечая Анну в углу. — Это правда?
Родерик мгновенно натянул на себя привычную маску холодной учтивости. Он отступил от Анны, увеличив дистанцию.
— Да, это правда. Граф — наш важный сосед и союзник. Его визит — большая честь.
— Но Амалия… — голос Лиама дрогнул. — Мать говорит, что… что это не просто визит. Что обсуждался возможный союз.
Герцогиня Илона плавно вошла в комнату. Ее взгляд, острый как бритва, скользнул по Анне, заставив ее съежиться, а затем устремился на старшего сына.
— Родерик, я уже говорила с тобой. Помолвка с Амалией фон Зибельс — идеальный союз для нашего дома. Ее приданое укрепит наши земли на востоке, а ее родство с королевским двором откроет тебе многие двери.
Анна почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног. Помолвка. У герцога есть невеста. Богатая, знатная невеста.
Родерик стоял неподвижно, его челюсть была напряжена.
— Мать, мы обсуждаем это в неподходящем месте и в неподходящее время.
— Нет более подходящего времени! — голос герцогини зазвучал жестко. — Граф приезжает сегодня. Амалия — прекрасная, воспитанная девушка. Ты должен сделать ей предложение до конца ее визита. Это решено.
— Решено кем? — тихо, но с металлом в голосе спросил Родерик.
— Твоим долгом! — вспыхнула Илона. — Долгом перед семьей, перед именем, которое ты носишь! Ты не свободный художник, Родерик, ты герцог фон Лихтен! И твой брак — это государственное дело!
Лиам смотрел то на мать, то на брата, и на его лице читалось сочувствие и собственная тревога. Его, видимо, тоже готовили к какой-то «выгодной партии».
— А что, если я не хочу жениться на Амалии? — произнес Родерик, и его слова прозвучали не как бунт, а как усталая констатация факта.
— Твои «хочу» здесь не имеют значения! — отрезала герцогиня. — Ты примешь правильное решение. Как всегда. А теперь, — она снова посмотрела на Анну, и в ее глазах вспыхнуло ледяное предупреждение, — мы прервали твою работу. Прости. Продолжай, дитя.
Она развернулась и вышла, увлекая за собой потерянного Лиама. Дверь закрылась.
В библиотеке воцарилась гнетущая тишина. Родерик не двигался, смотря в пол. Его плечи, обычно такие прямые, сейчас выглядели согбенными под невидимым грузом.
— Вы… вы должны жениться? — тихо спросила Анна, не в силах молчать.
Он медленно поднял на нее глаза. В них не было ни злости, ни надменности. Была глубокая, животная усталость и что-то похожее на отчаяние.
— Да. Я должен. — Он горько усмехнулся. — Видишь ли, Анна, у герцогов нет «истинных лиц». У них есть маски. Маска сына. Маска хозяина. Маска жениха. И ты носишь их, пока не забудешь, какое у тебя лицо на самом деле.
— А какое оно? — осмелилась она спросить.
Он посмотрел на нее долгим, пронзительным взглядом, будто ища ответ на ее лице.
— Не знаю. Думаю, я забыл. — Он вздохнул. — Амалия… она хорошая девушка. Но она для меня чужая. Как и я для нее. Наш брак будет сделкой. Торжественной, благословленной церковью сделкой. Такова наша доля.
Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге замер.
— Анна… то, что ты говорила. О лжи. О тюрьме. — Он не оборачивался. — Иногда… иногда кажется, что в этой тюрьме можно задохнуться. И единственный, кто это замечает — это тот, кто сам находится по ту сторону решетки. Слуга. У которого… нет маски.
И он вышел, оставив ее одну с гудящей в ушах тишиной и щемящей болью в груди.
Весь день замок лихорадочно готовился к приезду гостей. Анну отстранили от библиотеки и заставили помогать на кухне. Она резала овощи, слыша, как другие служанки перешептываются.
— Говорят, леди Амалия — красавица. И богатейшая невеста в округе.
— Герцог наконец остепенится. Пора уже наследника производить.
— А слышала, старый граф Зибельс слаб здоровьем. Если что, его земли сразу к нашим прирастут…
Каждое слово било по Анне, как молоток. Она представляла его рядом с какой-то прекрасной, изящной дамой в шелках. Представляла, как он надевает очередную маску — учтивого жениха. И что-то внутри нее сжималось от острой, необъяснимой боли. Она едва знала его. Он был ее господином, тираном, а потом… почти что собеседником. Но мысль о его женитьбе казалась невыносимой несправедливостью. Не только к нему, заточаемому в новую клетку. Но и к ней самой. Почему? Она не смела даже сформулировать ответ.
Поздно вечером, когда пир в честь гостей был в самом разгаре, а из Большого зала доносились звуки музыки и смеха, Анна выскользнула в пустой внутренний двор. Ей нужно было воздуха. Она села на краю холодного мраморного фонтана, глядя на свет в высоких окнах.
Вдруг она услышала шаги. Быстрые, нервные. Из тени вышел Родерик. Его безупречный парадный камзол был расстегнут, галстук сдвинут набок. В руках он сжимал серебряный кубок. От него пахло вином и гневом.
— Анна? Что ты здесь делаешь?
— Дышу, ваша светлость, — ответила она, вставая. — А вы?
Он горько рассмеялся.
— Бегу. Бегу от будущей жены, от счастливой матери, от блестящего будущего. — Он сделал глоток из кубка. — Она идеальна, знаешь ли? Играет на арфе. Говорит на трех языках. И смотрит на меня, как на очередную диковинку в своей коллекции. «Герцог фон Лихтен. Очень подходящая партия».
— А вы? Как вы на нее смотрите?
Он резко повернулся к ней. Его глаза в лунном свете горели.
— Как на красивую, дорогую вазу, которую мне велели поставить в гостиную и всю жизнь пыль с нее смахивать, боясь разбить! — Он швырнул кубок в фонтан. Тот звякнул и утонул в темной воде. — Я не хочу эту вазу! Я не хочу эту жизнь!
Он был близко. Очень близко. Анна чувствовала жар, исходящий от него, запах вина, отчаяния и той самой мужественной силы, которая обычно была скована условностями.
— Тогда откажитесь, — прошептала она, сама поражаясь своей смелости.
— Не могу, — его голос сорвался. — Ты не понимаешь. Долг. Семья. Если я откажусь, Зибельсы станут врагами. Земли на востоке мы потеряем. Мать… она никогда не простит. Это все равно что сбросить маску и увидеть, что под ней… ничего нет. Ты же сама говорила — честь, построенная на лжи. Но что, если вся моя жизнь, вся жизнь этого рода построена на ней? Что, если разрушив одну ложь, я обрушу все?
Он смотрел на нее, и в его взгляде была настоящая, неприкрытая боль. Боль загнанного в угол зверя, который впервые осознал, что он в клетке.
— А если правда может стать основой для чего-то нового? — сказала Анна, и ее сердце колотилось так, что, казалось, он должен его слышать. — Для чести, которая не давит, а освобождает?
— Какая правда, Анна? — он схватил ее за плечи, не сильно, но крепко. — О какой правде ты все время говоришь? Что ты знаешь? Кто ты?
В этот момент с террасы донесся зовущий голос герцогини: «Родерик! Где ты? Наши гости беспокоятся!»
Он отпрянул, как от ожога. Маска мгновенно вернулась на место, сгладив черты, погасив огонь в гладах. Он был снова герцогом.
— Иди в дом, Анна. Здесь холодно.
И он ушел, оставив ее одну у фонтана, с плечами, где еще чувствовалось тепло его рук, и с душой, разрывающейся на части. Она знала правду. Правду, которая могла все изменить. Но сказав ее теперь, когда он связан словом с другой, она могла не освободить, а погубить его. И себя заодно. Тучи над замком Лихтен сгущались, и теперь она была в самом центре надвигающейся бури.
***
Неделя визита фон Зибельсов превратилась для Анны в тихую пытку. Замок блестел, сиял и звенел фальшивым весельем. Леди Амалия, хрупкая блондинка с глазами цвета неба и манерами фарфоровой куклы, была вездесуща. Она гуляла с герцогиней Илоной по саду, музицировала в Белой гостиной и смотрела на Родерика с тихим, почтительным ожиданием.
Родерик же был воплощением учтивости. Холодной, безупречной, отстраненной учтивости. Он сопровождал Амалию, вел с ней беседы, но его взгляд часто становился пустым, будто он смотрел сквозь нее. Анна ловила на себе его взгляды — быстрые, тяжелые, полные немого вопроса и того же отчаяния, что и у фонтана. Но говорить им было негде и некогда. Герцогиня Илона зорко следила за всем, и ее взгляд, каждый раз встречаясь с взглядом Анны, становился все жестче и предостерегающее.
Настал последний вечер визита. Должен был состояться торжественный ужин, после которого, как все в замке понимали, следовало ожидать объявления о помолвке. Воздух был наэлектризован.
Анна, закончив дневные дела, пряталась в дальнем конце библиотеки, пытаясь заглушить тревогу, перечитывая каталоги. Вдруг дверь тихо открылась и закрылась. Она обернулась, ожидая увидеть Родерика, но на пороге стояла вдовствующая герцогиня. Одна. В ее руках была не привычная вышивка, а свернутый в трубку старый пергамент.
— Анна. Пойдем со мной.
Голос не терпел возражений. Анна, сжавшись внутри, покорно последовала за ней. Но они пошли не в будуар герцогини. Они спустились по витой лестнице в самую старую часть замка, в кабинет покойного герцога, отца Родерика. Комната, куда вход служанкам был категорически запрещен. Она была обшита темным дубом, пахла воском, старостью и властью.
Герцогиня зажгла несколько свечей в массивном канделябре на столе и жестом указала Анне на жесткое кресло для посетителей. Сама же села в кресло хозяина кабинета, за огромный письменный стол.
— Ты, наверное, удивлена, зачем я привела тебя сюда, — начала Илона, положив пергамент перед собой. Ее лицо в мерцающем свете свечей казалось высеченным из мрамора.
— Да, ваша светлость.
— Скоро будет объявлена помолвка моего сына с леди Амалией, — сказала герцогиня, не сводя с Анны ледяных глаз. — Это событие огромной важности для нашего дома. Ничто не должно его омрачить. Ничто и никто. Ты понимаешь, о чем я?
Анна молчала, чувствуя, как холодеют пальцы.
— Я наблюдала за тобой, Анна. Ты умна. Слишком умна для своего положения. И ты что-то скрываешь. Сначала я думала, это просто глупые амбиции, надежды на милость Лиама. Но теперь я вижу больше. Ты смотришь на моего старшего сына. И он… обращает на тебя внимание. Этого не должно быть.
— Я не делаю ничего предосудительного, ваша светлость, — тихо возразила Анна.
— Твое существование рядом с ним уже предосудительно! — резко парировала герцогиня. — Он герцог! Его брак — это союз династий! А ты… кто ты, Анна? Дочь безвестной служанки, пригретая моей свекровью из жалости. И все. Или… нет?
Она медленно развернула пергамент. Это была генеалогическое древо дома фон Лихтен, но не официальное, а какое-то другое, с пометками на полях. Ее тонкий палец ткнул в одно из имен в боковой, почти стертой ветви.
— Леди Элеонора фон Лихтен. Дальняя родственница. Умерла в безвестности и, как полагали, бездетной. Но… — Герцогиня подняла глаза на Анну. — Есть слухи. Старые, давно забытые слухи. Что у нее был ребенок. Девочка. От человека, за которого она не могла выйти замуж. Ребенок, которого от нее скрыли, чтобы избежать скандала. Ребенок, которого отдали на воспитание в деревню, а потом, после смерти Элеоноры, исчез.
Анна не дышала. Она смотрела на желтый пергамент, на изящно выведенное имя «Элеонора», и мир вокруг поплыл.
— Я… я не знаю, о чем вы, — прошептала она, но голос ее предательски дрогнул.
— Не лги, — холодно сказала Илона. — Ты похожа на нее. Особенно когда молчишь и смотришь вдаль этими своими большими глазами. И у тебя есть ее вещи. Та старая шкатулка с гербом Лихтенов на дне, который виден только при определенном свете. Да, я знаю о ней. Старый дворецкий Эмиль, который служил еще свекру, что-то проболтался. Он помнил ту горничную, которая исчезла, забеременев… от самого старого герцога.
Последние слова повисли в воздухе, тяжелые и ужасные. Анна вскочила с места.
— Нет! Это неправда!
— Ах, так ты знаешь, о какой горничной речь? — в голосе герцогини прозвучало ледяное удовлетворение. — Значит, твоя мать… не горничная. Она леди Элеонора. А твой отец… мой покойный свекор, Готтфрид фон Лихтен. Что делает тебя, моя дорогая, незаконнорожденной, но все же… фон Лихтен. Сводной сестрой моему сыну. Полукровкой, но все же носительницей нашей крови.
Анна стояла, опираясь о стол, чтобы не упасть. Страшная тайна, которую она хранила все эти годы, была выложена перед ней так цинично и бесстрастно.
— Зачем вы это говорите? — выдохнула она.
— Затем, что эта правда, как ты любишь выражаться, никому не нужна, — сказала герцогиня, свернув пергамент. — Она разрушит все. Репутацию покойного герцога. Память о нем. Она бросит тень на Родерика и Лиама. Она сделает тебя проблемой. Претенденткой без прав, но с кровью, которая будет вечно смущать покой этого дома. Особенно сейчас, когда решается судьба нашего союза с Зибельсами.
Она открыла ящик стола и вынула оттуда тяжелый кожаный мешочек. Он упал на стол с глухим, металлическим стуком.
— Здесь пятьсот золотых крон. Целое состояние. Больше, чем ты сможешь заработать за всю жизнь. — Герцогиня отодвинула мешочек к Анне. — Возьми их. Сегодня же ночью. Эмиль проведет тебя через потайной ход. Ты исчезнешь. Навсегда. Уедешь в столицу или за границу. Купишь себе дом, устроишь жизнь. Забудешь о замке Лихтен. И никогда, слышишь, никогда не вспомнишь о том, кто ты такая на самом деле.
Анна смотрела на мешочек, потом на лицо герцогини. В этих холодных глазах не было ни капли жалости. Только расчет. Цинькое, безжалостное желание устранить помеху.
— А если я откажусь? — тихо спросила Анна. — Если я все расскажу Родерику?
Герцогиня улыбнулась. Это была страшная, безрадостная улыбка.
— Тогда, моя дорогая, ты очень пожалеешь. Я объявлю тебя воровкой и сумасшедшей. Эти деньги будут свидетельством против тебя. Твою мать, леди Элеонору, объявят безумной, а ее слова — бредом. Тебя вышвырнут из замка так, что ты забудешь дорогу не только сюда, но и в этот город. И если ты посмеешь открыть рот, с тобой просто… несчастятся. Понимаешь? Река глубока, а дороги опасны. Ты исчезнешь без следа, и никто даже не вспомнит твоего имени. Выбирай. Богатство, свобода и жизнь где-то далеко. Или… нищета, позор и очень короткая жизнь здесь.
Дверь кабинета внезапно распахнулась. На пороге, бледный как смерть, стоял Родерик. Он слышал. Слышал последние слова матери. Его взгляд метнулся от мешка с золотом на столе к лицу Анны, искаженному ужасом и болью, а затем к ледяному лицу матери.
— Мать… что это? Что ты говоришь? — его голос был хриплым.
— Родерик! — в голосе Илоны впервые прозвучала тревога. — Это не твое дело. Уйди. Я решаю вопрос о благополучии служанки.
— Служанки? — он шагнул в комнату, и его глаза загорелись тем самым огнем, который Анна видела у фонтана, только теперь в нем была ярость. — Ты только что назвала ее дочерью леди Элеоноры! Моей сводной сестрой! И предлагаешь ей деньги за молчание? Ради моей помолвки?
— Ради нашего дома! — вскричала герцогиня, тоже вставая. — Ради тебя самого! Ты думаешь, граф Зибельс выдаст дочь за человека, в роду которого такой скандал? Ты думаешь, это не повлияет на твою власть, на твои земли? Она — пятно на нашей чести! И его нужно стереть!
— Стереть?! — Родерик ударил кулаком по столу. Канделябр зазвенел. — Это моя сестра! Моя кровь! Ты предлагаешь мне купить ее молчание и выбросить, как мусор? Как поступил с ее матерью мой отец?
— Твой отец поступил как настоящий Лихтен! — закричала Илона. — Он пожертвовал личным ради семьи! И ты должен сделать то же самое! Возьми эту девушку, отведи ее в ее комнату, дай ей денег и отправь прочь! Сейчас же! Пока гости ничего не знают!
Они стояли друг против друга — мать и сын, разделенные не только столом, но и пропастью в понимании чести. Родерик тяжело дышал. Он посмотрел на Анну. В его глазах бушевала буря: шок, гнев, боль от предательства матери и… что-то еще. Что-то, похожее на надежду.
— Это правда, Анна? — спросил он тихо, обходя стол и подходя к ней. — Ты… дочь леди Элеоноры?
Анна смотрела на него, на его лицо, искаженное мукой, и чувствовала, как слезы наконец прорываются наружу. Она кивнула, не в силах говорить.
— У меня есть письма, — прошептала она. — Ее письма ко мне. И миниатюра. Ты… ты должен был быть тем, кто увидит правду. Кто защитит меня. Так писала она.
Родерик зажмурился, будто от физической боли. Когда он открыл глаза, в них было решение.
— Мать, помолвки не будет.
В комнате повисла мертвая тишина.
— Что? — голос Илоны стал ледяным и опасным.
— Я сказал, помолвки не будет. Я не могу строить свое будущее на такой лжи. Не могу сделать предложение одной женщине, зная, что предал свою собственную сестру, продав ее молчание.
— Она для тебя никто! — прошипела герцогиня. — Незаконнорожденная дочь от горничной! Она ничего не значит!
— Она значит для меня! — загремел Родерик. — Она та самая правда, которую я искал, сам того не зная! И я не стану таким, как отец. Я не брошу ее.
Он повернулся к Анне и взял ее за руку. Его ладонь была теплой и твердой.
— Пойдем. Ты останешься в замке. Как моя сестра. Я дам тебе имя. Узаконю. Никто не посмеет тебя тронуть.
— Родерик, если ты сделаешь это, ты погубишь наш дом! — крикнула ему вслед мать. — Зибельсы станут врагами! Ты потеряешь все!
Он обернулся на пороге.
— Тогда, значит, я потеряю все. Но сохраню душу.
Он вывел Анну из кабинета, оставив вдовствующую герцогиню одну в окружении свечей, с пергаментом и мешком с золотом — символами старого мира, который только что дал трещину. Они шли по темному коридору, и Анна плакала, но теперь это были слезы облегчения. Он знал. Он выбрал ее. Выбрал правду.
Но где-то в глубине души, сквозь это облегчение, пробивался холодный, трезвый голос. Он выбрал ее против всего мира. Против матери, против невесты, против своего долга. Какой ценой? И надолго ли хватит его решимости, когда на кону будет стоять действительно все? Буря только начиналась.
***
Кабинет покойного герцога опустел. Остался лишь запах воска и пролитого вина — от кубка, который Родерик в порыве ярости смахнул со стола, уводя Анну. На дубовом столе, как обвинение, лежал кожаный мешок с золотом. Вдовствующая герцогиня Илона не двигалась. Ее взгляд, обычно такой острый и живой, был устремлен в одну точку. Свечи догорали, отбрасывая на стены пляшущие тени гигантских размеров. В них мерещились образы разрушенных надежд, насмешливые лица Зибельсов, позорный шепот при дворе.
«Он выбрал ее. Мой сын. Мой опора. Выбрал какую-то полукровку, пятно на нашей истории, против своего долга», — проносилось в ее голове, жгуче и ядовито. Гнев сменился холодной, всепоглощающей пустотой. Потом эта пустота начала заполняться. Не раскаянием. Никогда. Железной, неумолимой решимостью. Если сын решил разрушить то, что она строила всю жизнь, ей придется взять управление в свои руки. По-другому. Более жестоко.
Она подошла к столу, взяла мешок с золотом. Он был тяжелым, успокаивающе реальным. Деньги всегда были надежнее людей. Она позвонила в колокольчик. Через несколько мгновений в дверях бесшумно появился старый дворецкий Эмиль. Его лицо, испещренное морщинами, было непроницаемо, но в глубине глаз читалась тревога.
— Ваша светлость.
— Эмиль. Ты все слышал?
— Достаточно, ваша светлость, — тихо ответил старик.
— Хорошо. Тогда ты понимаешь, в какой катастрофе мы оказались. Мой сын… потерял рассудок. Нашему дому грозит крах. — Она положила мешок ему в руки. — Это должно спасти положение. Я хочу, чтобы она исчезла. Не так, как я планировала. Без его ведома. Сегодня ночью.
Эмиль не дрогнул, лишь тяжесть мешка заставила его руки опуститься.
— Его светлость герцог приказал…
— Его светлость герцог сейчас не в своем уме! — резко перебила она, но тут же взяла себя в руки, понизив голос до опасного шепота. — Он губит все, что любил. Я, как мать и как хранительница этого рода, не могу этого допустить. Ты служил моему свекру. Ты знаешь, какой ценой была сохранена честь тогда. Сейчас цена еще выше. Сделай это, Эмиль. Проведи ее через восточный потайной ход к лесной дороге. Там будет ждать карета без герба. Кучер знает, что делать. Она должна исчезнуть бесследно. Ты получаешь не только эти деньги для нее. Твоя семья в деревне получит столько, что будет жить в достатке до конца своих дней. Молчание, Эмиль. Вечное молчание.
Старый дворецкий долго смотрел на тяжелый мешок в своих руках. Он слышал крики, видел слезы Анны. Он помнил леди Элеонору — тихую, несчастную, умирающую в тоске по ребенку. А теперь видел отчаянную решимость в глазах герцогини. Он сделал выбор много лет назад, служа старому герцогу. Он сделает его и сейчас.
— Я исполню, ваша светлость, — глухо сказал он, пряча мешок в складках своего длинного камзола.
Продолжение следует!
Первая часть здесь:
Понравился рассказ? Тогда жмите на черный баннер ниже, чтобы отблагодарить автора за труд ДОНАТОМ:
Это не трудно: оставьте хотя бы пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!