Анна сидела в своей каморке под крышей, но теперь это помещение казалось ей иным. Не клеткой, а укрытием. Дрожь от ужаса в кабинете еще не прошла, но ее согревала мысль: он знает. Он защитил ее. Он назвал ее сестрой. Это слово, горькое и сладкое одновременно, отзывалось в душе странным эхом. Сестра. Значит, никакой другой близости между ними быть не могло. Этой мысли она боялась больше, чем угроз герцогини.
Вдруг в дверь постучали. Тихо, но настойчиво. Она вздрогнула.
— Кто там?
— Это я, Эмиль, — донесся из-за двери приглушенный голос дворецкого. — Откройте, дитя мое. Мне нужно с вами поговорить. От лица герцога.
Обращение «дитя мое» успокоило ее. Эмиль всегда был строг, но справедлив. Она открыла дверь. Старик вошел, быстро огляделся и жестом велел ей говорить тише.
— Слушайте внимательно, Анна. Герцог… Его светлость Родерик велел мне тайно переправить вас в безопасное место. Сейчас. Немедленно.
— В безопасное место? Но почему? Он же сказал, что я остаюсь здесь! — испуганно прошептала Анна.
— План изменился, — лицо Эмиля было сурово. — Герцогиня в ярости. Она может пойти на что угодно. Уже сейчас стражники, верные ей, ищут вас по замку с приказом… задержать как воровку, укравшую фамильные ценности. Герцог не может открыто противостоять ей сейчас — гости Зибельсы еще здесь, скандал погубит все. Он хочет выиграть время. Спрятать вас, а потом разобраться со всем легально, собрав совет старейшин.
Его слова звучали логично. Слишком логично. Но в голосе Эмиля не было той отеческой теплоты, что раньше. Была лишь спешка и какая-то отстраненность.
— Куда? Куда мы поедем?
— В охотничий домик в глухом лесу. Там вас никто не найдет. Все готово. Вам нужно взять только самое необходимое. И… ту самую шкатулку. Доказательства. Герцог сказал, они должны быть при вас.
Анна колебалась. Сердце подсказывало опасность, но разум цеплялся за возможность, что Родерик все продумал. Что он спасает ее. Она сунула в маленький узелок теплую шаль, миниатюру и письма, спрятанные в корсет, и последовала за Эмилем.
Он провел ее по темным, редко используемым коридорам и лестницам, в глубины замка. Они спустились в старые винные погреба, где пахло сыростью и забвением. Эмиль отодвинул тяжелую, покрытую плесенью бочку, и за ней открылся низкий, черный провал — начало потайного хода.
— Идите. По туннелю прямо, никуда не сворачивая. В конце будет дверь на поверхность. Там вас ждет карета. Я… я должен остаться, чтобы замести следы.
Анна замерла на пороге темноты. Холодный, затхлый воздух дул из туннеля ей в лицо.
— Эмиль… вы мне клянетесь? Клянетесь, что это приказ герцога Родерика?
Старик на мгновение опустил глаза. Потом твердо посмотрел на нее.
— Я клянусь, что действую для спасения дома Лихтен. Идите же, дитя. И не оглядывайтесь.
Это была не клятва. Но Анна, оглушенная событиями, не уловила подвоха. Она шагнула в темноту. За ее спиной бочка с глухим стуком встала на место, отрезая путь назад.
***
Тем временем Родерик фон Лихтен стоял в своем кабинете, опершись о каминную полку. В руке он сжимал бокал с бренди, но не пил. Перед ним мысленно проносились картины: шок на лице Анны, ледяная ярость матери, мешок с золотом. «Моя сестра». Эти слова жгли ему душу. Не потому что он сожалел. А потому что они переворачивали весь его мир. Вся его жизнь, все воспитание, все представления о чести оказывались фарсом, прикрывающим подлость его отца и цинизм матери.
Он должен был действовать. Официально признать Анну. Дать ей защиту, имя, положение. Но как это сделать сейчас, когда в замке Зибельсы? Объявление о помолвке должно было прозвучать за ужином. Он уже мысленно готовил речь об отказе. Это будет взрыв. Но что после него? Война с соседями? Раскол в семье? Изгнание матери? Он чувствовал тяжесть короны, которую носил, как никогда прежде.
В дверь резко постучали. Не дожидаясь ответа, вошел Лиам. Его лицо было искажено недоумением и страхом.
— Родерик! Что происходит? Слуги шепчутся, что ты выгнал мать из кабинета деда! Что ты нашел какую-то служанку… сестру? Это бред!
Родерик устало повернулся к брату.
— Это правда, Лиам. Анна — наша сводная сестра. Дочь леди Элеоноры и нашего отца.
Лиам отшатнулся, как от удара.
— Отец? Но… но как? Почему никто не знал?
— Потому что так было удобно, — горько сказал Родерик. — Удобно хранить «честь» рода, выбросив за борт неудобную правду и невинного ребенка. И мать готова повторить этот «подвиг». Она предлагала Анне деньги за молчание и исчезновение.
— Мать? Нет, она бы не… — Лиам замолк, увидев выражение лица брата. Он знал мать. Знал ее железную волю. — Боже мой. И что теперь? Ты что, хочешь признать ее? При всех?
— Я должен.
— Но Амалия… помолвка…
— Помолвки не будет, — твердо сказал Родерик. — Я не могу. Не после этого.
Лиам молчал, переваривая шок. Потом его лицо просветлело, в глазах загорелся неожиданный азарт.
— Знаешь… а ведь это по-своему здорово! У нас есть сестра! Настоящая, живая! Не какая-то портретная тетушка! И она… она же классная, Анна-то! Умная, тихая, но с огоньком внутри! — Он вдруг смутился. — Я, конечно, не знал, что она сестра… я просто…
Родерик невольно улыбнулся. Легкомыслие брата иногда было как глоток свежего воздуха.
— Я знаю, Лиам. И я рад, что ты принимаешь ее. Но сейчас не до радости. Нужно найти Анну, обезопасить ее, пока мать… — Его глаза вдруг сузились. Инстинкт, тот самый, что позволял чуять опасность на охоте, зашевелился внутри. Где сейчас Анна? Одна, испуганная, в замке, полном слуг, многие из которых преданы его матери. — Черт. Лиам, беги в ее комнату! Немедленно! Убедись, что она там и с ней все в порядке!
Лиам, не спрашивая больше ни слова, бросился выполнять приказ. Родерик же вышел в коридор и почти бегом направился в покои матери. Он должен был снова с ней поговорить. Обезвредить. Угрозами, приказами, чем угодно.
Но апартаменты герцогини были пусты. На столе в будуаре лежала незаконченная вышивка. И стоял, как насмешка, тот самый сверток с генеалогическим древом. Она исчезла. Как и Эмиль, как он выяснил у встревоженных слуг. Ледяная рука сжала сердце Родерика. Он опоздал.
***
Анна шла по туннелю, ощупывая холодные, сырые стены. Ей казалось, она бредет целую вечность. Наконец впереди забрезжил слабый свет. Луна. Она вышла на поверхность у края густого леса, в сотне шагов от замковых стен. На лесной дороге действительно стояла карета. Простая, темная, без гербов. Рядом, куря трубку, стоял незнакомый кучер в потертом плаще.
— Вы Анна? — спросил он хриплым голосом.
— Да… меня прислал герцог…
— Садитесь. Поедем.
Она забралась в карету. Внутри пахло кожей, табаком и чем-то чужим, неуютным. Кучер захлопнул дверцу, взобрался на козлы, и карета тронулась, быстро набирая скорость, увозя ее вглубь леса, прочь от замка.
Только теперь, в темноте и одиночестве кареты, до Анны начало доходить. Эмиль не дал ей прощальной записки от Родерика. Не передал слов. Он был слишком поспешен, слишком холоден. А кучер… он даже не спросил пароль. Никто в такой тайной операции не стал бы действовать так небрежно. Если бы это действительно было приказом Родерика, он прислал бы кого-то из лично преданных людей. Верного охранника. А не этого угрюмого незнакомца.
Ее бросили в холодный пот. Это была не спасительная операция. Это было похищение. По приказу герцогини. Ее везут не в охотничий домик, а в неизвестность. Чтобы исчезнуть.
Она судорожно сжала в руках узелок. Внутри были письма, миниатюра. Доказательства ее происхождения. И тяжелый, холодный ключ от шкатулки. Ее единственное оружие. Мысли метались. Выпрыгнуть на ходу? Но лес, ночь, дикие звери… Остаться? Но тогда ее ждет участь, о которой намекнула герцогиня — «с ней просто несчастятся».
Карета летела по неровной лесной дороге. Внутри было темно. Анна нащупала дверную ручку. Она не была заблокирована. В окне мелькали черные силуэты деревьев. Скорость была опасной.
Она сжала ключ так, что металл впился в ладонь. С одной стороны — безвестность, а может, и смерть в лесу. С другой — исчезновение по воле герцогини, с деньгами, которые, возможно, даже лежали в карете где-то. Деньги, которые давали шанс начать новую жизнь, далекую от лжи и интриг Лихтенов. Но принять их — значило предать память матери, предать правду и… предать Родерика, который, пусть с опозданием, но встал на ее сторону.
Карета резко дернула, выбросив ее на сиденье. Они выезжали из леса на широкий тракт. Вдали, на холме, замок Лихтен был виден последний раз — темный силуэт на фоне звездного неба, с одиноким огоньком в окне библиотеки.
Анна замерла на распутье. Буквально и фигурально. Дверь кареты была рядом. Лесная чаща — с одной стороны дороги, открытое поле — с другой. А впереди — темнота неизвестности и тяжелый мешок с золотом, который, она теперь была уверена, лежал под сиденьем.
Она посмотрела на ключ в своей руке. Ключ от прошлого. Потом на свой еще плоский живот. Там билась новая жизнь, о которой не знал никто, даже она сама не была до конца уверена, но подозревала. Жизнь, которая тоже имела право на правду.
Что перевесит? Страх или долг? Безопасность забвения или опасная правда? Любовь к человеку, который назвал ее сестрой, или инстинкт самосохранения?
Карета мчалась вперед. Водитель что-то крикнул лошадям. Луна вышла из-за туч, осветив развилку дороги вдалеке. Одна вела в портовый город, откуда уходили корабли в чужие края. Другая — назад, к подножию холма, где стоял замок.
Анна глубоко вдохнула. Ее пальцы обхватили холодную дверную ручку.
И...
***
Холодный металл дверной ручки жёг ладонь. Лес за окном сливался в тёмную, угрожающую массу. Карета подскакивала на колдобинах, выбрасывая Анну на сиденье. В ушах стоял грохот колёс и тяжёлое, учащённое биение её собственного сердца. Мысль о том, что где-то под сиденьем лежит тот самый кожаный мешок – плата за её молчание и исчезновение, – вызывала тошнотворную слабость. Принять эти деньги означало стать соучастницей. Соучастницей лжи, предательства её матери и… его мужественного, хоть и запоздалого порыва.
Но выпрыгнуть в ночной лес? Это было самоубийством. Или пленом у каких-нибудь разбойников, что, в сущности, одно и то же.
Внезапно карета резко затормозила, свернув с лесной тропы на более наезженную дорогу. Анна вжалась в угол, боясь, что остановка означает приход к цели – тому месту, где с ней «несчастятся». Но кучер просто слез с козел, ругаясь на спутавшую постромки лошадь. Он был совсем близко, за тонкой деревянной стенкой.
«Сейчас или никогда», – пронеслось в голове.
Она не помнила, как решилась. Одна рука нажала на скобу, другая резко толкнула дверцу. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Не думая, она вывалилась наружу, кувыркнулась на мокрую от росы траву у обочины и, не поднимаясь, отползла в густую тень придорожных кустов. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышно на весь лес.
— Эй! Что за… – услышала она хриплый окрик кучера. Послышались тяжёлые шаги. Фонарь засветил в траве, в нескольких шагах от неё. – Сбежала, стерва! Ну и ладно. Не пропадать же добру.
Он вернулся к карете. Анна, затаив дыхание, слышала, как он копошится внутри, бормоча что-то про «лёгкие деньги». Потом дверца захлопнулась, кучер взобрался на козлы, и карета, грохоча, покатила дальше, в ночь, увозя с собой её иллюзии о спасении и тяжкий груз отступных.
Она осталась одна. Без гроша в кармане, если не считать нескольких медяков в узелке. В тёмном, незнакомом лесу, в десяти, а может, и двадцати милях от замка. Но зато на свободе. Со своей волей. И с правдой, прижатой к груди под платьем.
Первой её мыслью было – назад. К замку. К Родерику. Но разум тут же восстал против. Добраться туда пешком ночью почти нереально. А если она придёт утром, измождённая, грязная… что она скажет? Что герцогиня попыталась её убить? У неё нет доказательств, кроме собственных слов. И против неё – авторитет вдовствующей герцогини и пропавший мешок с золотом, который теперь, наверняка, уплывёт в карман кучера. Её опять объявят воровкой и лгуньей.
Нет. Идти назад – значит снова попасть в ту же ловушку, только ещё более унизительно.
Она поднялась, отряхивая платье. Лунный свет пробивался сквозь облака, освещая дорогу. Одна вела в сторону, откуда они приехали – к замку. Другая – вперёд, в неизвестность. Анна выбрала третью – узкую тропинку, уходящую вглубь леса, подальше от дороги и чужих глаз.
Она шла, кутаясь в шаль, сжимая в руке ключ от шкатулки как талисман. Усталость валила с ног, но страх гнал вперёд. Она думала о Родерике. Что он сейчас делает? Ищет её? Или уже пожалел о своей вспышке благородства? Думала о матери, леди Элеоноре, чью судьбу она едва не повторила. И о том маленьком, ещё неведомом существе внутри неё, чьё будущее теперь висело на волоске.
Её спас случай. А точнее – свет в окне. Пробившись сквозь чащу, она вышла к одиноко стоявшей лесной сторожке. Из трубы валил дым, а в крошечном окошке теплился огонёк. Отчаяние придало ей смелости. Она постучала.
Дверь открыл старик с седой бородой и умными, настороженными глазами лесного жителя. Он осмотрел её с головы до ног – грязную, в изодранном платье, с бледным лицом.
— Заблудилась, дитятко? – спросил он не столько грубо, сколько удивлённо.
— Меня… меня ограбили на дороге, – выдохнула Анна, решившись на полуправду. – Увезли в лес и бросили. Можно… можно переночевать? Я заплачу работой. Я умею готовить, шить…
Старик, которого звали Томас, оказался отставным лесничим рода Лихтен. Он кивнул, впустил её в тёплую, пропахшую дымом и травами хижину. Он не задавал лишних вопросов. В лесу знают: у каждого свои тайны и своя беда.
Анна провела у него три дня. Она помогала по хозяйству, чинила его одежду, а в перерывах, сидя у огня, смотрела на огонь и думала. Куда? Что делать? Правда горела в ней, как тот огонь в камине. Её нельзя было оставить под пеплом. Но как её открыть, не погубив себя?
На четвёртый день Томас, вернувшись из посёлка у подножия холма, принёс новости. Они обожгли Анну, как раскалённое железо.
— В замке переполох, – сказал старик, снимая плащ. – Граф Зибельс с дочерью уехали, даже не попрощавшись как следует. Говорят, помолвка расстроилась. Сам герцог Родерик будто с ума сошёл – всё имущество воротит, всех слуг допрашивает. Ищет какую-то девушку. Служанку. Анну. Объявил большую награду за информацию. А вдовствующая герцогиня… та, слышно, прихворнула. Не выходит из покоев.
Анна застыла, сжимая в руках ложку, которую мыла. Он искал её. Он всё перевернул вверх дном. Он расстроил помолвку. Ради неё. Или ради правды? Неважно. Он действовал.
— А ещё, – понизил голос Томас, – шепчутся, будто старый дворецкий Эмиль пропал. То ли сбежал, то ли… его след простыл. Странные дела в замке творятся, дитятко. Очень странные.
Эмиль исчез. Значит, герцогиня замела следы. Сделала его козлом отпущения или… устранила. Холодный пот выступил на спине у Анны. Она была на волоске от подобной участи.
В ту же ночь она приняла решение. Бежать за границу, скрыться, – было слишком похоже на принятие правил игры герцогини. Молчать – означало предать мать и сделать своего будущего ребёнка таким же изгоем, как она сама.
Она должна была поговорить с Родериком. Но не как беспомощная жертва, просящая защиты. А как равная. Как носительница правды, которая даёт ей право голоса. Но для этого нужны были не только слова. Нужны были железные доказательства и… положение. Хотя бы какое-то.
Утром она поблагодарила Томаса, отдала ему свою скромную шаль в знак благодарности и, попросив указать дорогу, отправилась не в замок, а в ближайший городок у подножия холма – Лихтенштадт.
Город жил слухами из замка. На столбах висели свежеотпечатанные объявления с её словесным портретом и обещанием награды. Она прошла мимо них, опустив голову, запахнувшись в платок, подаренный лесничим.
Её цель была скромная лавка писчего снабжения и книготорговца, мистера Хартвига, старого, учёного человека, который иногда поставлял книги в замковую библиотеку и уважал месье Бернара. Она представилась дальней родственницей библиотекаря, приехавшей в город и оставшейся без средств после смерти своего покровителя. Мистер Хартвиг, тронутый её знанием книг и почерком (Анна набросала для него список), согласился взять её на работу – помогать в лавке, вести каталоги, переписывать редкие тексты за плату и кров.
Это было спасением. Скромная комната над лавкой стала её крепостью. Днём она работала, а ночами, при свете свечи, писала. Не письма. А историю. Историю леди Элеоноры фон Лихтен. Со слов матери, подкреплённую выдержками из тех самых писем (которые она тщательно переписала, измениши почерк), с описанием миниатюры, с указанием тайных меток на шкатулке. Она излагала всё сухо, фактографично, без эмоций, как хронист. Это был не донос. Это было свидетельство.
Прошла неделя. Слухи в городе не утихали. Герцог, говорят, стал ещё мрачнее. Награда за информацию о служанке Анне выросла. Но искали уже не воровку, а… пропавшую родственницу. Это был тонкий, но красноречивый сдвиг.
Анна закончила свою рукопись. Она аккуратно переплела её в простой картон, не ставя имени автора. Вложила внутрь точную копию миниатюры леди Элеоноры, нарисованную ею самой (оригинал она берегла), и один из оригинальных конвертов с полустёршимся гербом Лихтенов.
Однажды вечером, когда мистер Хартвиг ушёл по своим делам, она надела самое простое, тёмное платье, набросила капюшон и пошла к замку. Не через главные ворота. Она знала другой путь – через старый, полузабытый садовый вход, которым пользовались поставщики цветов. Её годы жизни в замке не прошли даром.
Ей повезло – у входа дежурил молодой стражник, который когда-то тайком получал от неё остатки пирогов с кухни. Он узнал её, глаза его округлились.
— Анна? Господи, да тебя же весь замок ищет! Герцог с ума…
— Я знаю, – быстро перебила она. – Мне нужно, чтобы ты передал кое-что лично в руки герцогу. Только ему. Никому больше. Не говори, от кого. Скажи, что это принесли из города. От некого друга правды. Обещай.
Стражник, ошеломлённый и напуганный, пообещал. Анна сунула ему в руки свёрток с рукописью и несколько монет «за молчание». Потом растворилась в сумерках, как призрак.
На следующий день в Лихтенштадте случилось нечто невероятное. По улицам промчался герцогский гонец, расклеивая новые объявления. Старые, с поиском служанки, велено было снять. Новый указ, скреплённый личной печатью герцога Родерика фон Лихтена, гласил, что всем жителям герцогства надлежит явиться в замковую церковь в ближайшее воскресенье к полудню для выслушивания важного объявления, касающегося чести и будущего дома Лихтен.
Город загудел, как потревоженный улей. Анна, стоя у окна своей комнаты над лавкой и глядя на это объявление, поняла – он получил рукопись. И он действует. Он выводит правду на свет, не в тёмном кабинете, а перед лицом всего герцогства. Это был смелый, отчаянный шаг. Или шаг человека, которому нечего больше терять.
Воскресное утро выдалось хмурым. Замковая церковь, древняя и сумрачная, была переполнена. Собрались все – от знатных вассалов и горожан до простых крестьян. Шёпот стоял, как гул. На специально возведённом возвышении, под гербом Лихтенов, сидела вдовствующая герцогиня. Она была бледна, как мрамор, её лицо – непроницаемой маской, но пальцы, сжимавшие молитвенник, были белы от напряжения. Рядом с ней – молодой граф Лиам, смотревший вокруг с живым, возбуждённым любопытством.
Когда в церковь вошёл герцог Родерик, толпа замерла. Он шёл медленно, в полном парадном облачении, но без обычной надменности. На его лице читалась суровая решимость. В руке он держал не шпагу, а стопку бумаг. Ту самую рукопись Анны.
Он поднялся на кафедру, обвёл взглядом затихшую толпу и начал говорить. Голос его, вначале немного напряжённый, набирал силу и уверенность.
— Друзья, вассалы, жители Лихтена! Я собрал вас здесь сегодня, чтобы очистить нашу общую историю от пыли лжи. Чтобы восстановить честь, которая должна основываться на правде, а не на её сокрытии.
Он говорил о долге, о наследии, о тяжком грузе власти. А потом перешёл к сути. Он не назвал имён сразу. Он начал рассказывать историю. Историю молодой женщины из рода Лихтенов, чья жизнь была принесена в жертву ложному понятию о чести. О её любви, о тайном ребёнке, о годах тоски и забвения. Он зачитывал отрывки из писем – те самые, что хранились у Анны. Голос его порой срывался. В церкви стояла гробовая тишина, прерываемая лишь сдержанными всхлипами женщин.
— И сегодня, — голос Родерика гремел под сводами, — я, как глава дома Лихтен, признаю эту несправедливость. Я признаю, что у моей сестры, леди Элеоноры, была дочь. Анна. Та самая девушка, которую многие из вас знали как служанку в этом замке.
По толпе прокатился шокованный гул. Герцогиня Илона не двинулась, но её щёки покрылись мертвенной бледностью.
— Её несправедливо изгнали, над ней издевались, её жизнь подвергали опасности, чтобы скрыть правду, — продолжал Родерик, и его взгляд на мгновение упал на мать. — Но правду нельзя похоронить навечно. Сегодня я объявляю: Анна фон Лихтен, дочь леди Элеоноры, признаётся законной членой нашей семьи. Ей будут возвращены все права и положено содержание. Её честь – отныне честь нашего дома.
Он сделал паузу, дав толпе осознать сказанное.
— А теперь, — его голос стал тише, но оттого не менее внятным, — я обращаюсь к ней. Если ты здесь, сестра… если ты слышишь меня… выйди. Займи своё законное место. Я дал тебе слово защиты. И я сдержу его перед лицом Бога и всех собравшихся.
Анна стояла в самом конце церкви, в тени колонны, закутанная в плащ с капюшоном. Она слышала каждое слово. Видела, как дрожат его руки, держащие её рукопись. Видела шок на лицах людей. И видела ледяную, смертельную ненависть в гладах герцогини, устремившихся в толпу, будто пытаясь найти её, пронзить.
Её сердце колотилось, как птица в клетке. Это был момент истины. Выйти – значит принять всё: имя, положение, защиту, но и колоссальную ответственность. Стать мишенью для ненависти матери. Втянуть Родерика в ещё больший конфликт. Обречь себя на жизнь при дворе, где каждый будет тыкать пальцем: «Вон, незаконнорожденная, которую герцог из милости признал».
Но не выйти… Значит оставить его одного. Оставить его благородный порыв без ответа. Предать ту самую правду, ради которой она всё начала.
Родерик стоял на кафедре, его взгляд с надеждой и тревогой метался по толпе. Он сделал всё, что мог. Больше, чем мог от него ожидать кто бы то ни было. Он поставил на кон всё – свою власть, репутацию, мир в семье.
Анна глубоко вдохнула. Запах воска, камня и напряжённого человеческого ожидания наполнил лёгкие. Она сбросила капюшон.
И сделала шаг вперёд…
Конец!
Понравился рассказ? Тогда жмите на черный баннер ниже, чтобы отблагодарить автора за труд ДОНАТОМ:
Читайте и другие наши истории:
Надеемся, вас не затруднит хотя бы пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!