Начало
Когда машина скрылась за поворотом, Василий воткнул вилы в землю, сплюнул.
— Уехали, гады!
Иван опустил лом. Его руки дрожали. Только сейчас, когда адреналин отхлынул, он повернулся к Анне.
— Ты как?
Анна сползла по стене дома, прижимая к себе затихшую Машу. Ноги не держали.
— Они вернутся, — прошептала Анна. — Он сказал правду. Завтра он привезет полицию. У него связи, деньги. Он заберёт её, Ваня. Он заберёт её, и я ничего не смогу сделать.
Баба Зина подошла к ней и положила тяжёлую руку на плечо.
— Не реви, день простояли, да ночь продержимся. Завтра будет завтра, а сегодня мы здесь, и мы своих не сдаём.
Анна посмотрела на Ивана, на соседей, которые не расходились, обсуждая произошедшее. Это был живой щит, щит из людей, у которых не было ничего, кроме совести. Но хватит ли этого против бульдозера, который называется Дмитрий Воронцов?
Анна посмотрела на дочь. Маша спала, крепко вцепившись в ворот её кофты.
— Я не отдам её, — сказала Анна.
— Пусть убивают, не отдам.
Маша заболела через два дня после отъезда Дмитрия. Сначала казалось, что это просто последствия стресса — ребёнок плакал, плохо спал, отказывался от еды. Но к вечеру температура подскочила до 40. Анна бегала по дому, жаропонижающее не помогало. Маша дышала тяжело, с пугающим свистом.
Каждый вдох давался ей с трудом, грудная клетка ходила ходуном. За окном, как назло, бушевал ливень второй день. Дороги и без того разбитые превратились в непролазное болото.
В полночь прибежала фельдшер из соседнего села, которую привёз Иван на своём стареньком УАЗе. Женщина долго слушала лёгкие ребёнка ледяным стетоскопом. Лицо её становилось всё мрачнее.
— Плохо! — сказала она, выпрямляясь.
— Пневмония, причём стремительная, осложнение пошло. Ей кислород нужен, капельницы, антибиотики сильные. Я тут ничего не сделаю. У меня в сумке только анальгин да парацетамол.
Анна почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— В район надо?
— В районе реанимации детской нет, — отрезала фельдшер. — Аппарат ИВЛ там один, и тот на ладан дышит. В областную надо, в платную клинику, где оборудование есть.
Или в Москву. Но до Москвы мы её не довезём.
— Скорую, — прошептала Анна, — вызовите скорую из области.
— Вызвала уже, — фельдшер отвела глаза. — Не проедут они, мост у Ольховки размыло паводком час назад. МЧС только к утру понтоны наведёт, а у нас времени нет. Счёт на часы идёт, у неё отёк лёгких начинается.
Анна посмотрела на дочь.
Маша лежала бледная с синими кругами под глазами и хватала ртом воздух, как рыбка, выброшенная на берег.
— Что делать? — спросила она. — Вести самим, на чём-то проходимом, и деньги нужны, много. Реанимация в областном центре платная, сутки тысяч тридцать стоят, плюс лекарства. У тебя есть?
Денег не было. Те небольшие запасы, что скопила за лечения соседей, ушли на продукты.
— Сколько нужно? — спросил Иван.
Он стоял у двери, мрачный как туча.
— Тысяч 200 на первое время, — прикинула фельдшер, — чтобы положили и начали терапию, а там видно будет.
200 тысяч.
Для деревни — состояние, для Анны сейчас — недосягаемый космос. Фельдшер ушла, оставив шприц с преднизолоном на случай, если ребёнок начнёт задыхаться совсем. Анна осталась одна посреди комнаты. Иван вышел курить на крыльцо.
Маша снова захрипела. Анна схватила её на руки, начала качать, хотя понимала, что это не поможет.
— Господи, — шептала она, — за что?
Взгляд упал на телефон, лежащий на столе.
Дмитрий. У него есть вертолёты, у него есть связи. Он может прислать реанимобиль, который проедет через любое болото. Для него 200 тысяч — это один ужин в ресторане.
Анна взяла телефон. Руки дрожали так, что она дважды промахнулась по кнопке вызова.
Гордость? Какая, к черту, гордость, когда ребенок умирает? Она будет ползать у него в ногах, она отдаст ему Машу, пусть забирает, пусть увозит, главное, чтобы жила.
Она набрала номер. Гудки. Долгие, равнодушные гудки.
- Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.
Она набрала ещё раз. И ещё. Тишина. Он заблокировал её номер. Или просто выключил телефон на ночь, чтобы спать спокойно в своём тёплом доме.
Анна швырнула телефон на диван. Она сползла по стене, закрывая лицо руками.
— Господи, я всё отдам, всё, что есть. Только пусть она дышит.
Дверь открылась. Вошёл Иван.
Он посмотрел на Анну, скорчившуюся на полу, на телефон, валяющийся рядом. Понял всё без слов.
— Не звони ему, — глухо сказал он.
— Она умирает, Ваня! — закричала Анна. — Ей помощь нужна, а у меня ничего нет, ни копейки!
Иван подошёл к ней, присел на корточки, взял её холодные руки в свои.
— Я решу.
— Как ты решишь? Где ты возьмёшь такие деньги ночью? Украдёшь?
— Я решу, — твёрдо повторил он, — собирай вещи, документы. Через час поедем.
Он встал, надел шапку и вышел. Анна слышала, как зорчал мотор его старого УАЗика. Машина отъехала от дома. Она осталась одна. Минуты тянулись как резина. Маша дышала всё хуже. Анна колола ей лекарство, которое оставила фельдшер и молилась.
Иван гнал машину по размытой дороге, не жалея подвеску. УАЗ прыгал на ухабах, мотор ревел. Он ехал к тому самому кирпичному дому с высоким забором. К дому Аркадия Павловича. Мираеда. В деревне все знали, у Мираеда всегда есть наличные.
И Мираед любит покупать чужое горе за полцены.
Иван затормозил у ворот, вышел, нажал кнопку звонка.
Собаки за забором зашлись лаем. Через минуту калитка приоткрылась, вышел охранник.
— Чего надо, Соколов? Ночь на дворе.
— Палыча зови, дело есть, срочное.
— Спит Палыч.
— Разбуди, скажи, Иван пришел, дом продавать.
Через десять минут Иван сидел в кабинете Мироеда. Аркадий Павлович, грузный мужчина с одутловатым лицом, сидел в халате за столом и пил чай.
Он с интересом разглядывал Ивана.
— Дом, говоришь? — переспросил он.
— Тот сруб, что ты пять лет строил, на берегу?
— Тот самый, — Иван смотрел прямо перед собой, — И участок, и уаз мой. Всё забирай.
— Сруб хороший, — признал Мироед, — я давно на то место глаз положил, под базу отдыха пойдёт, сколько хочешь.
— Триста тысяч, наличными, прямо сейчас.
Мироед рассмеялся. Он откинулся в кресле, почёсывая живот.
— Ты смешной, Ванька, твой сруб миллиона полтора стоит минимум.
— Рынок я знаю…
— Я знаю, сколько он стоит, — тихо сказал Иван. — Мне нужно триста, сейчас.
— Ааа, — Мироед прищурился. — Прижало? Девка твоя московская, слыхал, слыхал. Ребёнок заболел?
Иван сжал кулаки на коленях.
— Деньги дашь?
— Дам, — Мироед открыл сейф, достал пачки купюр. — Но не триста, двести пятьдесят. И подписываем дарственную, сейчас, прямо здесь. Мой юрист как раз у меня ночует, оформит расписку, а завтра к нотариусу.
— 250 — это грабеж, Палыч, это даже не треть цены, это десятая часть.
— А мне плевать, — Мироед улыбнулся, показывая золотые зубы.
— Тебе деньги нужны или справедливость? Рынок, Ваня, спрос рождает предложение. Не хочешь — иди в банк. Ах да, банки закрыты. И кредит тебе не дадут.
Иван смотрел на пачку денег на столе. Это была цена его жизни. Сруб он строил своими руками, бревно к бревну. Мечтал, как будет там жить, семью заведет. Это был его единственный капитал, его гордость, его будущее.
Уаз был кормильцем, без машины в деревне, как без ног. Мироед знал это и наслаждался моментом. Он любил ломать сильных мужиков. Иван вспомнил бледное лицо Маши, хрип, вырывающийся из её груди. Глаза Анны полны животного ужаса.
— Пиши бумагу, — сказал он, — и машину, — напомнил Мироед. — Ключи на стол.
Заберёшь её завтра, когда вещи перевезёшь. Хотя какие у тебя вещи?
Пиши.
Через двадцать минут Иван вышел из дома Мироеда. В кармане куртки лежала толстая пачка денег. В душе была пустота. Выжженная земля. Он больше не был хозяином. Он был никем. Голодьбой без угла и колес. Но он не чувствовал жалости к себе. Он чувствовал только страх. Успеть бы.
Он вернулся к машине, пока ещё своей до утра. Рванул к дому Анны. По дороге позвонил знакомому врачу в областной центр. Старому другу, с которым служил.
— Саня, выручай. Ребёнок тяжёлый. Нужна реанимация. Деньги есть, плачу любые бабки. Пришли свою Ниву с оборудованием на встречу, я не проеду через мост.
Анна сидела на диване, тупо глядя в одну точку. Время остановилось.
Дверь распахнулась, Иван влетел в комнату:
— Одевайся, быстро!
Он подхватил Машу прямо в одеяле.
— Вань… — Анна с трудом поднялась. — Откуда? Ты…
— Не время! В машину! Саня выехал на встречу, перехватит нас у переправы.
Дорога до переправы была адом, машину кидало из стороны в сторону, грязь летела в лобовое стекло. Иван вцепился в руль, лицо его было каменным. Анна сидела рядом, держа Машу, и молилась вслух.
У разрушенного моста их уже ждали, белая Нива с красным крестом.
Из неё выскочили двое, врач и фельдшер. Они перехватили ребёнка, сразу подключили кислородную маску.
— Жива, — коротко бросил врач, прослушав сердце. — Успели, ещё час и отёк бы пошёл, загружаем.
Анна села в Ниву к врачам, Иван остался стоять под дождём у своего уазика.
— Ты не поедешь? — крикнула Анна через открытую дверь.
— Места нет, — крикнул он в ответ.
— Езжай, Аня, я тут разберусь. Саня всё сделает, я заплатил.
Дверь захлопнулась. Нива рванула с места, разбрызгивая грязь. Иван смотрел ей след, пока красные габаритные огни не растворились в темноте. Потом он сел в машину, положил голову на руль и закрыл глаза.
Руки дрожали мелкой и противной дрожью.
продолжение