Весна в этот год вступила в свои права не робко, а дружно и властно, как полноправная хозяйка. Уже в начале апреля я рискнула вывести своих козочек , Машку с подросшей Звездочкой —,на первую, изумрудную щетинку молодой травки у забора. Они жались ко мне, пугливо щипали нежные побеги, а потом разошлись, зазвенев тонкими колокольчиками. Куры, вырвавшись из зимнего заточения, с азартом археологов рылись в подсохшей, прогретой земле, выискивая червяков и личинок. В сопровождении Альберта, который теперь уверенно водил мою машину, мы съездили на птичий рынок. Вернулись не с пустыми руками: в коробках пищали пушистые комочки — цыплята-бройлеры и несушки. Теперь во времянке, помимо привычного запаха дров и трав, стоял тёплый, живой гомон и писк — новая, хлопотная радость.
Перед Пасхой в доме всегда царила особая суета — генеральная уборка. Выгребалось всё из всех углов, шкафов, сундуков. Вытряхивались, выбивались ковры, мылись стёкла до скрипа. В этом году Пасха была поздняя, 22 апреля. «Должно быть уже по-настоящему тепло, сухо», — думала я, глядя на капель за окном. А потом, сразу после праздника, начнётся главная страда — огороды. Моя рассада на подоконниках тянулась к свету крепкой, сочной зеленью — помидоры, перцы, баклажаны, капуста . Хватит на два больших огорода. Мы с Альбертом уже вытащили из погреба мешки с семенной картошкой, рассыпали её в сарае — пусть прогреется, выпустит крепкие, толстые ростки.
А он… Альберт. Ой, ну просто парад Победы устроил мне вчера! Вечером, когда солнце уже клонилось к лесу, он вышел из гаража с таинственным видом, включил на крыльце тот самый проигрыватель и поставил пластинку. Из динамиков торжественно, с медной мощью полилась «Прощание славянки». И под эти победоносные звуки, с грохотом и победным урчанием, из ворот гаража… выкатился ОН. Трактор. Нет, не заводской гигант, а небольшой, самодельный, собранный из того самого ржавого хлама, но — на ходу! Он был покрашен в свежую синюю краску, блестел начищенными деталями, и на нём, гордо выпрямившись, сидел сам конструктор, мой профессор, с лицом, сияющим от счастья и немой гордости.
Я обомлела. Честно говоря, я уже смирилась с мыслью, что это его «железное хобби» так и останется грудой деталей. «Чем бы дитя ни тешилось…» — думала я. А он… удивил. По-настоящему.
— Ну как?! — закричал он, перекрывая музыку и грохот . — Хочешь прокатиться? Первый пассажир!
— Да я… — засмеялась я, подходя ближе и с любопытством разглядывая чудо-агрегат. — А справлюсь?
— С «буханкой» справляешься, а тут проще некуда! Газ, тормоз, сцепление… — Он быстро, с жаром объяснил азы управления.
И вот я, Клавдия Степановна, сижу за рычагами этого синего «коня», медленно вывожу его за ворота… Сердце колотится от смеси страха и восторга. А чем вам не принцесса на колеснице? Только колесница пахнет соляркой и прогретым металлом, а платье на мне — старый халат.
За обедом он ещё долго, с блеском в глазах, рассказывал, как мы будем пахать, как специальным приспособлением будем сажать картошку. Я молчала, слушала, лишь изредка кивая. «Вот когда дело дойдёт до посадки, там я своё слово скажу, — думала я про себя. — Пока пусть тешится».
— Альберт, — не выдержала я наконец, — а ты точно профессор? Тот самый, с дипломами?
— Точно! — Он рассмеялся. — Документы показать? Знаешь, Клавдия, мы ж… ещё студентами всё сами собирали, паяли, сверлили , собирали, точили, строгали. На коленке, можно сказать. А как иначе? Нам же ничего просто так не давали. Сначала — идея, расчёты, чертежи. Потом — иди и докажи, что это работает, собери прототип. А вот когда представляешь задуманное в действии… тогда уже начальство думает, стоит ли это государственных денег. И даже потом, в своей лаборатории, многое делали своими руками. Это та сторона нашей работы, о которой с экрана телевизора не рассказывают. Да и… дед, отец… они на даче всё сами делали. Для них это был отдых. Как дед говаривал: «Когда работают руки, мозги отдыхают. А смена деятельности — лучший способ найти новое решение». Так что… — Он скромно потупился. — Не такая уж я и белоручка.
И правда, белоручкой он не был. Он с энтузиазмом взялся за предпраздничную уборку и в доме, и во дворе. Потом мы съездили на сельское кладбище — навести порядок. Прибрали не только на могилах моих родителей и дедов, но и на соседних, заброшенных. У многих дети и внуки разъехались кто куда, не доезжали. «Пусть хоть здесь будет чисто, — сказал Альберт, сгребая прошлогоднюю листву с чужого холмика. — Все мы под одним небом».
Конфеты, печенье и искусственные цветы на могилы должен был привезти Саша. Я ждала их с Лизой уже не просто как гостей, а как самых дорогих, самых желанных — на Пасху.
На Вербное воскресенье мы снова съездили в район целой компанией: я, Альберт, Борис Васильевич и моя кума Вера, которая когда-то крестила Сашку. Мы с Верой выросли вместе, за одной партой сидели. Пока мужчины решали свои «железные» и продовольственные вопросы (Борька опять повез Альберта к своим «несунам» на мясокомбинат), мы с Верой, как две настоящие женщины , накупили себе обновок! Платья лёгкие, весенние, туфли на небольшом, удобном каблучке. «Сейчас, были бы деньги, — вздыхала Вера, — страна — сплошной рынок. А что людям остаётся, когда заводы стоят? Нам, пенсионеркам, ещё легче, а молодым…» Мы даже бельё новое прикупили, с кружевами! Смеялись потом до слёз, разглядывая покупки. «Я-то ладно, — хихикала я, — а вот ты, Вера… Держись, Борька!»
Хозяйственные дела тоже не ждали: трёх кабанчиков сдала перекупщикам, одного оставила — на свадьбу. Договорилась уже о четырёх новых поросятах на лето, чтобы к следующему Новому году и Пасхе опять были «живые деньги».
Со среды Страстной недели в доме запахло настоящим праздником. Я красила яйца в луковой шелухе, добиваясь глубокого, терракотового оттенка. Пекла куличи, варила холодец, делала заливную рыбу. Готовила, как всегда, «на Маланьину свадьбу» — про запас, чтоб хватило и нам, и гостям, и ещё чтобы с собой дать.
Сын приехал с невестой в субботу, к обеду. И снова — сюрприз. Не на попутке, а на собственной машине! «Жигули» шестой модели, синие, аккуратно подкрашенные.
— Мам, ну как? — с гордостью демонстрировал Саша своё приобретение, похлопывая по капоту. — Я её всю перебрал, даже покрасил. Бегает как новая. И недорого дедок один отдал… Мам, я сам заработал!
— Молодец, сынок! — похвалила я, но мысли были уже не о машине. На переднем пассажирском сиденье, прижавшись к стеклу, сидела девчонка. Глазёнки испуганные, пальцы переплетены, костяшки белые. — Это всё потом… Знакомь-ка нас лучше. Лизонька…
Я сама открыла дверцу машины.
—Ну ты чего, родная? Иди скорее! Не бойся! — и раскинула руки для объятий.
Девушка вышла, мелко перебирая ногами. Невысокая, худенькая, почти подросток. Моё сердце ёкнуло. «Ты ж мой воробушек сиротливый», — подумала я, обнимая её лёгкие, почти невесомые плечи. Взглянула через её голову на своего сына-богатыря… «Господи, да как же она, бедненькая, его… он же нечаянно задушить может!»
— Проходи, проходи! Не стесняйся! Ты теперь дома! Поняла? — повела я её в дом.
— Угу… — тихо ответила она. — Клавдия Степановна… Я… я ж сирота. У меня никого… — Она подняла на меня свои огромные, серые глаза, и в них стояли слёзы, готовые вот-вот хлынуть.
— Лизонька! Деточка моя! — я присела перед ней, взяла её холодные ручки в свои. — Ну какая ж ты сирота? Ты теперь наша! У тебя теперь есть Сашка. И есть я. Я, конечно, ещё та… характер, знаешь… Острый. Но я обещаю тебе: лезть в вашу жизнь не буду. А если что не так — прямо в глаза скажу, по-честному. Ничего! Всё у нас будет хорошо! Пообвыкнемся! — И я снова обняла её, прижала к своей груди, широкой и тёплой. И мы обе ревели. Я — от щемящей радости и бесконечной жалости к этой хрупкой девочке. Она — наверное, от всего сразу: от страха, от надежды, от этого неожиданного, безоглядного тепла.
— Смотрю, вы уже… познакомились? — в дом вошёл Саша, нагруженный сумками. Увидел наши мокрые лица и улыбнулся. — А слёзы почему?
— Потому что! От радости! — вытерла я лицо подолом фартука. — Неси вещи в свою комнату, Лизоньке покажи. Мы там… с Альбертом кровать большую поставили, перестановку сделали.
— Ага! Спасибо, мам! — он взял Лизу за руку и повёл её по дому, а я осталась стоять посреди комнаты, вслушиваясь в их отдалённые шаги и тихий голос сына: «Вот смотри, это мои книги ещё со школы…»
Потом мы, две женщины , я и моя , пока ещё пугливая сноха, накрывали на стол. Мужчины возились с машиной, разгружали гостинцы.
— Я… у меня родители… они пили, — тихо, словно исповедуясь, начала Лиза, нарезая хлеб ровными, тонкими ломтиками. — Потом… потом оба, сразу, в один день … Квартира есть. Маленькая, двушка. Я там, как смогла, ремонт сделала. Закончила техникум, бухгалтерский. Но устроиться по специальности не смогла… Только на базе, кладовщицей. Вы не подумайте… я не пью. Совсем.
— А я и не думаю плохого, — сказала я твёрдо, ставя на стол салатник. — Лиза, мы все — дети своих родителей. Но свой путь каждый выбирает сам. А ещё… мы с тобой, можно сказать, коллеги! Я тоже бухгалтером была. Всё у нас будет хорошо, девочка! Главное, чтобы у вас с Сашкой… лад был. Любовь. А в остальном — я помогу, чем смогу. Семью, деточка, только на любви и строить надо.
— Я его люблю! — вдруг вырвалось у неё громко и искренне. Она даже покраснела от собственной смелости. — Очень! Правда! Он… он очень хороший. Добрый. Настоящий!
— Вот и прекрасно, — улыбнулась я, и на душе стало светло и спокойно. — Значит, всё и будет как надо.
Обед прошёл шумно и весело. Лиза, конечно, больше молчала, косилась на нас, стеснялась. А мужчины — Саша и Альберт — снова ушли в свой мир шестерёнок и моторов, горячо обсуждая доработки к трактору.
Когда проводили Альберта и убрали со стола, молодые остались мыть посуду на кухне, а я копошилась с коробками, разглядывая привезённые гостинцы. Вдруг услышала торопливые шаги, резкий звук… Лиза, бледная как полотно, бросилась к ведру в коридоре, где стоял биотуалет.
— Что? Что с тобой? — испугалась я не на шутку, подбегая к ней.
— Мам, потом! — строго сказал Саша, появляясь в дверях. Он бережно обнял Лизу за плечи и повёл её в спальню. Лицо у него было серьёзное, но в глазах читалось не беспокойство, а какое-то торжественное ожидание.
Я налила в кружку тёплого чая на успокоительных травах и пошла следом. Стояла в дверях, смотрела, как сын укладывает Лизу, поправляет подушку, накрывает пледом.
— И когда вы собирались сказать-то? — спросила я тихо, но так, что в комнате стало слышно даже биение собственного сердца.
— Мам, мы… сегодня как раз и хотели, — сказал Саша, садясь на край кровати и беря руку Лизы в свою.
— Какой срок? — присела я на стул рядом.
— Почти два месяца, — прошептала Лиза, глядя куда-то в сторону.
Я перевела взгляд на сына. Строгий, испытующий.
—И?.. Саша? Ты Лизу любишь? Или это просто так… потому что…
— Люблю! — перебил он меня, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Очень, мам! Ну ты чего? Мы же не просто так…
— Мои ж вы… родные мои… — выдохнула я, и комок в горле рассосался, уступив место новой волне слёз, но теперь — только светлых. — Спасибо вам! Вот это… вот это самый настоящий пасхальный подарок! Дошли мои молитвы до небес! Господи, слава Тебе! Значит, теперь готовимся к свадьбе!
— Клавдия… — тихо позвала Лиза. — Можно я… буду вас мамой звать?
— Конечно, можно! — я наклонилась и поцеловала её в лоб. — Доча моя! Сегодня, видно, день такой — день слёз. Но только слёз радости!
— Мама! Мы не хотим большую свадьбу, — осторожно начала Лиза. — Просто… вы, мы, пара друзей самых близких…
— Без свадьбы нельзя! — отрезала я, но уже с улыбкой. — Обязательно! Вы, мы, Альберт, Борис с Верой, ваши друзья… Обязательно белое платье с фатой! Саша, тебе — костюм, с галстуком! Ой, вы у меня какими красивыми будете! Мы вам и стол накроем, и песни споём, и спляшем! Всё как положено! И фотографии! Много-много красивых фотографий!
Так всё и решили.
После посещения кладбища в пасхальное воскресенье все снова собрались за большим столом у меня: и Борис с Верой, и Альберт. Саша торжественно, чуть смущаясь, объявил о предстоящей свадьбе. Про самое главное — про внука или внучку — пока умолчали. Решили оставить на потом, чтоб не сглазить. Борька, расплывшись в улыбке, тут же взял организацию в свои руки: «Всё будет здесь, у Клавдии! Чтоб после ЗАГСа не трястись три часа по ухабам! Я музыку, машины…»
А потом, до самой Троицы, в моём доме и во дворе царила такая суета и радостная кутерьма, каких, кажется, не было со времён моего детства. Мы с Альбертом, Сашей и Лизой сначала дружно посадили огороды. Трактор не подвёл — вспахали аккуратно, быстро. Картошку сажали все вместе, под его же самодельную сажалку. Рассаду я уже высаживала с Альбертом — у него, что ни говори, «руки из нужного места росли», всё делал аккуратно, с толком. Потом привели в порядок двор: покрасили забор, обновили старую беседку. В доме сменила все занавески, пошила новые, светлые. С Верой мы обсудили и составили меню свадебного стола. Закололи того самого кабанчика — мяса хватит бы на три деревни! «Накормим всех, ещё и с собой дадим!» — смеялась я.
И вот она, свадьба. Троица. Солнечный, тёплый день, пахнущий свежескошенной травой и цветами.
Ну какие же они у меня КРАСИВЫЕ! Сашка в новом тёмно-синем костюме — настоящий богатырь, румяный, сияющий. А Лизонька… Невеста. В белом, простом, но таком изящном платье, с короткой фаточкой в волосах. Точная Дюймовочка, только счастливая, с глазами, в которых теперь не было и тени прежнего испуга, только любовь и доверие.
На чёрной, начищенной до блеска «Волге» Бориса, с алыми лентами на капоте и куклой-талисманом, они уехали в ЗАГС со свидетелями. Приехали две пары их друзей с детьми — мои новые, шумные, весёлые внучатые племянники, можно сказать. А мы с Альбертом, Борей и Верой ехали следом на «буханке», украшенной воздушными шарами.
Потом был ЗАГС с трогательными клятвами, потом — возвращение домой, хлеб-соль, крики «Горько!». А потом… пир на весь мир! Столы, накрытые в беседке и прямо во дворе, ломились от яств. Напелись, наплясались до хрипоты в голосе и до состояния «ног не чувствую». Пели под гитару, пускались в пляс под старые пластинки Альберта. Смех, песни, тосты — всё смешалось в один огромный, радостный гул.
На следующий день, с утра, всех ждала традиционная «отходная» — холодец и рассольник, чтобы «подлечить головы». Потом — шашлыки на свежем воздухе, и снова музыка, и снова танцы, уже более спокойные, семейные.
Молодые были счастливы. Глаза у Лизы светились, а Саша не отходил от неё ни на шаг.
Теперь у меня,Клавдии Степановны, был полный комплект. Не просто сын. Сын и дочка. Настоящая, пусть и небольшая, семья. А скоро… скоро будет и продолжение. Внучка или внук. Жизнь, вопреки всем «лихим девяностым», продолжалась. И была она — полной, шумной и по-настоящему счастливой. Не даром же живу в " Счастливой жизни ".