– Беда у нас, бабушка, – начал седой мужчина. – Большая беда. Месяц назад у нас в девятиэтажке газ рванул. Не в квартире, а в подъезде, на всю...
Весна в степи выдалась ненастной. Снег сошёл, обнажив чёрную, промёрзшую землю, и бесконечные дожди превратили дороги в липкое, непролазное месиво. Табор, застрявший у большого тракта, жил своей внутренней, замкнутой жизнью. Именно в такую погоду, под вечер, когда небо снова нахмурилось, предвещая ливень, к лагерю подошла группа людей.
Их было человек десять. Не цыгане, не странники. Городские жители, судя по потрёпанной, но фабричной одежде и усталым, испуганным лицам. Они шли молча, плотной кучкой, словно ища защиты друг в друге. Впереди – седой, коренастый мужчина с орденскими планками на старой куртке. Рядом с ним – женщина лет сорока, с красными, опухшими от слёз глазами, крепко сжимающая руку подростка.
Они остановились у края лагеря, не решаясь подойти ближе. Цыгане смотрели на них с молчаливым любопытством. Наконец, седой мужчина сделал шаг вперёд.
– Бабушка Маришка! – крикнул он, снимая кепку. Голос его был хриплым, но громким. – Мы из Саратова! С Ленинского района! Можно к вам?
Маришка, разводившая небольшой костёр под навесом, подняла голову. Она почуяла запах горя – свежего, острого, городского.
– Подходите, не стесняйтесь. Места хватит.
Люди робко подошли, образовав тесный круг. Они стояли, переминаясь с ноги на ногу, не зная, с чего начать.
– Насчёт чего пришли? – спросила Маришка прямо, чтобы разрядить обстановку.
– Беда у нас, бабушка, – начал седой мужчина. – Большая беда. Месяц назад у нас в девятиэтажке газ рванул. Не в квартире, а в подъезде, на всю высоту. Стена несущая рухнула, полподъезда как не бывало… Люди погибли. Семья Голубевых с пятого – родители и двое детей. Бабка Марфа с третьего… Да много кого.
Женщина с красными глазами тихо всхлипнула.
– Моя сестра… с мужем… на первом этаже… их завалило…
– И все теперь думают, – продолжил седой, и его лицо омрачилось, – что это Колька-алкаш, с девятого этажа, виноват. Николай его звать. Он там один, в своей берлоге, вечно пьяный. Все на него пальцем тычут. Говорят, или напился, газ забыл выключить, или… или жить ему надоело, вот он и устроил всем «прощальный привет».
– Да он тварь конченная! – резко выкрикнул молодой парень в спортивном костюме. – Я его ещё в детстве помню, он уже тогда бухал! Ему лишь бы нажраться, ему на людей плевать!
– Постой, Витя, – остановил его седой мужчина. – Мы с ним с детства во дворе росли. Он, конечно, спился, опустился… но чтоб такое… Чтоб людей губить… Не верится. Рука не поднимается.
– Да чего не верится, дядя Миша? – вступила в разговор пожилая женщина в платочке. – Он же последнее время совсем пошёл вразнос! Весь подъезд им загажен, в лифте блевотина, по ночам орет пьяными песнями! Ему лишь бы бутылка была!
– А может, его кто обидел? – тихо сказала девушка-подросток, та самая, что пришла с матерью. – Может, он не специально?
– Какое «не специально»! – вспылил Витя. – Из-за него люди погибли! Из-за этого отброса! Я ему сейчас же морду набью!
– Успокойся, Витька! – строго сказал дядя Миша. – Мы пришли не драться, а правду искать. – Он обернулся к Маришке. – Бабушка, мы слышали, у вас девочка есть… она с того света голоса слышит. Пусть спросит. Пусть скажет, он ли это. А то жить в соседнем подъезде теперь – кошмар. Каждый день на него смотрят, как на убийцу. И ему, наверное, хуже всех. И нам не легче. Хоть бы знать наверняка.
В этот момент из фургона вышла Злата. Она слышала весь спор. И она уже чувствовала тяжёлое, гнетущее эхо той катастрофы – смесь страха, боли и невысказанных обвинений. Но среди этого хаоса не было ясного, виновного голоса.
– Я попробую, – тихо сказала она. – Но мне нужно найти именно его. Того человека, Николая.
Она села на старый пень рядом с костром, закрыла глаза и погрузилась в себя. Её лицо стало сосредоточенным. Она отсекала посторонние шумы, пробивалась сквозь общую боль и искала одну-единственную, слабую, запутанную нить. Душа алкоголика была похожа на клубок грязной, мокрой шерсти – её было трудно распутать. Она пробивалась сквозь алкогольный туман, которым было окутано его сознание, и наконец нашла его.
И он пришёл.
Злата вздрогнула, её тело напряглось, а лицо исказилось. Она увидела его таким, каким он был в тот день – грязным, небритым, в растянутой тельняшке, заправленной в застиранные спортивные трико. На ногах – резиновые шлёпанцы на босу ногу, несмотря на прохладную погоду. На плечах – потрёпанный пиджачишко, явно подобранный на помойке. В руке – самокрутка, от которой тянуло дешёвым, едким дымом.
– Ну че уставились? – хриплый, прокуренный голос вырвался из её губ. Жители Саратова вздрогнули, узнавая манеры и интонации своего соседа. – Опять на меня, да? Все на Кольку-алкаша… Я вам, гады, за всех отдуваюсь?
– Господи… – прошептала женщина в платочке. – Это же он… Его голос…
– Ты… – Злата говорила его голосом, с пьяной обидой и агрессией. – Ты думаешь, это я бабахнул? Да я газом-то… я газом лет пять не пользуюсь! У меня и плита-то ржавая, и трубы все давно запаяны! Мне варить нечего! Холодильник… у меня холодильник пустой, я его от розетки отключил, света жалко! Я на что, на газ деньги есть? Я на бухло деньги и то с трудом наскребаю!
– Врёт! – крикнул Витя. – Он всегда врёт!
– А ты помолчи! – неожиданно резко сказала Злата, глядя прямо на него его же, Колькиными, мутными глазами. – Ты, пацан, ещё сопливый! А я в этой дыре живу, пока твои родители по подъезду ползали! Я хоть и пьянь, а людей губить не стану! Я сам тут, как червь, под завалом!
Она замолчала, её «взгляд» стал рассеянным, будто он прислушивался к чему-то. И вдруг её выражение лица сменилось. С пьяной агрессии на настороженность, а потом на испуг.
– Слышь… – прошептала она уже другим тоном, более тихим, испуганным. – А это кто? Бабка… Марфа Семёновна… Че она тут делает?
В толпе пронёсся гул недоумения и страха.
– Марфа Семёновна? – переспросил дядя Миша, бледнея. – Она же… погибла.
– Она… она подходит… – Злата смотрела в пустоту, и её глаза расширялись. – Стоит сзади. И плачет. Горько так плачет… И говорит… Говорит: «Прости, Колька… Простите все… Это я».
– Что?! – ахнули несколько человек одновременно.
– «Я… – голос Златы дрожал, теперь в нём звучали слёзы и старческая слабость, – …я устала. Совсем одна. Дети в другом городе, не навещают. Письма редко… Боли… все кости болят. Врачи говорят, рак. Жить… надоело. Страшно. А газ… газ я включила. У себя, на кухне. И дверь нараспашку открыла… чтобы… чтобы быстрее. Думала, только я одна и пострадаю… А оно… оно в подъезд пошло… по стояку… Я и не знала, что так бывает…»
Злата замолчала, а потом снова заговорила голосом Николая, но теперь в нём была уже не злоба, а что-то вроде горького понимания и даже жалости.
– Ах ты, старая… Глупая ты, глупая… Да ты чего натворила-то? Людей сколько… семьи целые… Детей… Из-за чего? Из-за своей тоски?
И снова голос «Марфы», полный бездонного отчаяния и раскаяния:
– Я не хотела! Не думала, что так выйдет! Простите меня, родные! Простите!
Образы в сознании Златы начали таять, смешиваться. Контакт с двумя такими разными, но одинаково несчастными душами был слишком тяжёлым. Она издала короткий, болезненный вздох и открыла глаза. Она сидела, вся дрожа, опираясь руками о землю, её лицо было мокрым от слёз – и её собственных, и чужих.
Перед ней стояли жители саратовского дома. Они замерли в полном, оглушительном молчании. Шок был настолько сильным, что даже яростный Витя не мог вымолвить ни слова. Правда, которую они узнали, была страшнее и нелепее, чем их самые худшие подозрения. Виновником оказалась не опустившаяся алкогольная личность, а уставшая от жизни, одинокая и тяжело больная старушка, чье отчаяние привело к трагедии, масштабы которой она даже не могла представить.
Первым пришёл в себя дядя Миша. Он тяжело, с хрипом вздохнул и медленно перекрестился.
– Царство ей небесное… Марфа Семёновна… И не догадаться было. Всё пирожками нас, стариков, кормила… – Он посмотрел на Злату, и в его глазах была бесконечная усталость и благодарность. – Спасибо, девочка. Теперь… теперь хоть знаем. И Кольку зря терзали. Прости нас, Господи, за осуждение.
Он развернулся и, не говоря больше ни слова, пошёл прочь. Остальные, потрясённые, молча поплелись за ним.
На следующий день кто-то из них принёс в табор два больших мешка – с картошкой, луком и крупой. Скромная, но искренняя благодарность от всего покалеченного горем подъезда.
Злата ещё несколько дней не могла прийти в себя. Эта история вновь показала ей, насколько хрупка грань между виной и отчаянием, насколько слепы бывают живые в своих суждениях. И что самые страшные поступки иногда совершаются не от злого умысла, а от непереносимой душевной и физической боли.
Её дар, такой пугающий и неоднозначный, снова послужил не только восстановлению справедливости, но и… прощению. Прощению несчастного алкоголика, которого все считали чудовищем, и пониманию трагедии одинокой старушки, которую все считали святой.
И где-то там, в мире ином, Николай-алкаш и бабка Марфа, наверное, теперь вместе. И он, наконец, перестал её ругать, поняв, что они оба – жертвы. Жертвы одиночества, боли и непонимания живых. А их общий, взорванный подъезд стал для них мостом, который они не смогли найти при жизни
Продолжение скоро!
Нравится рассказ? Тогда можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже
Начало выше по ссылке
Все части этого рассказа будут в этой папке
Нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить