Проснулась я от непривычной, оглушительной тишины. Будто кто-то плотной, мягкой ватой заткнул уши после долгого рева. Даже испугалась на мгновение — слишком резок был контраст. Выглянула в окно, отёрла стекло, и… дух захватило.
ПОБЕДА !
Женщина-Весна, уставшая от капризов разбушевавшегося на последок февраля, окончательно усмирила взбунтовавшегося мужика-Февраля. Он капитулировал. Сдался без боя и ушёл на покой, в долгий отпуск до следующей зимы. Всё стихло. Уснуло. Замерло в величественном спокойствии. «Ага! — с горделивой улыбкой подумала я. — Мы такие, женщины. Не надо с нами воевать — победа всё равно будет за нами». Вспомнилась старая поговорка: «Ночная кукушка дневную всегда перекукует». Вот уж точно — наша, весенняя, кукушка оказалась сильнее.
За окном царила волшебная, нереальная тишина. Ни одна ветка не шелохнулась на яблонях. Фонарь на столбе, измождённый вчерашней пляской, теперь мирно дремал, его свет был сонным и размытым. А над этим белым, застывшим миром сияло чёрное бархатное небо, усыпанное звёздами. Месяц, тонкий, холодный серп молодого мартовского месяца, висел среди них, как изящная подвеска. А звёзды… Звёзды были необыкновенные. Не те привычные тёплые искорки, а яркие, пронзительные, будто неоновые фонарики, зажжённые в бесконечной дали. Или как огромные, идеально огранённые бриллианты, рассыпанные по черному бархату. Такие я видела однажды, давным-давно, когда ездили с Сашей, ещё школьником, в Москву на экскурсию в Кремль — в Оружейной палате лежали царские регалии. Красивые, ослепительные, но… какие-то мёртвые, холодные в своём совершенстве. Рука сама потянулась к шее, к тёплым, неровным камешкам янтаря. Совсем другие. Живые. Хранящие в себе солнце и тепло давно ушедшего лета.
Снег, улёгшийся ночной бури, лежал повсюду не просто сугробами, а причудливыми, застывшими волнами. Целая белая пустыня с барханами и дюнами. Не хватало только верблюдов, медленно бредущих по гребню…
— Клава-а-а! — мысленно отчитала я сама себя. — Совсем тебя испортит скоро этот сосед! Размякла, как сухарь в горячем чае! Бриллианты, волны морские, верблюды… Ещё Елисейские поля в сугробах разглядишь! И ты… вся такая… в шляпке, перчатках до локтя… сидишь на открытой веранде, кофе попиваешь, а вокруг профЭссор фламенко отплясывает! Тьфу ты! — Я даже фыркнула в тишине комнаты. — Вот уж точно: с кем поведешься, от того и наберёшься. Даже в мыслях!
Часы с кукушкой на стене пробили тихий, механический звук — без пятнадцати шесть. Пора. Заканчивать грёзы и идти танцевать танго с лопатой, а вальс — с метлой. Оделась в свой привычный рабочий «доспех», ватник, тёплые штаны, платок — и вышла во двор.
И обомлела. Мой профЭссор… Точно не ложился сегодня! Или встал ещё затемно. Мой двор был уже расчищен — широкая, аккуратная дорожка к сараям, к колодцу, к калитке. Но это было ещё ничего. Я открыла свою калитку и увидела, что расчищена и тропа к его дому, и пространство вокруг его крыльца, и даже часть улицы между нашими участками. Он работал, как маленький, одержимый бульдозер.
— Альберт! — окликнула я его. Он стоял спиной, снимал варежки и отряхивал снег с полы старой фуфайки. — Ты не спал что ли? Утро доброе!
Он обернулся. Лицо было усталым, но глаза сияли той самой мальчишеской, довольной усталостью, которая бывает после сделанного важного дела.
—Спал. Немного. Часок, наверное. И тебе доброе утро, Клаудия! — Он поправил съехавшую на лоб шапку и подошёл ближе. — Ты почему… Я же обещал разбудить, когда всё расчищу!
— Так я… от тишины проснулась. Думала, всё, померла после вчерашнего. Или мир кончился, — пошутила я.
— А что, не так вчера? — в его голосе мгновенно послышалась тревога.
— Всё так, всё прекрасно, спасибо! — поспешила я его успокоить. — Только… старушка сто лет не танцевала, да ещё и ш@мпанское… Голова-то с утра не жалуется?
— Клаудия! — он сделал шаг вперёд, и в его тоне прозвучало самое искреннее возмущение. — Ну какая ж ты старуха? Да ты посмотри на себя! Ты очень даже… молодая женщина! Симпатичная ! Полная сил! Не наговаривай на себя, пожалуйста!
Меня будто обдали кипятком. Щёки вспыхнули сами собой.
—Альберт! Ты это… прекрати! Не люблю я этих сладких речей! — заворчала я, чувствуя, как смущение смешивается с досадой. Это он что, решил теперь ко мне клинья подбивать? «Молодая женщина»… Да я уже бабушкой скоро буду! — Давай, заканчивай тут и марш завтракать! Я сейчас яичницу на сале приготовлю. Там ещё… в общем, жду тебя через полчаса!
И, не дожидаясь ответа, быстрым, решительным шагом я направилась обратно в дом, оставляя его стоять в замешательстве у высокого сугроба.
В доме я с силой подбросила дров в печь, принялась резать лук для яичницы, сало и бурчала под нос, возмущаясь сама собой и им: «Молодая женщина! Нашёл девчонку! Скоро уж бабкой буду официально, а он… Ой, надо вечером Саше обязательно позвонить, сказать, чтоб пока не ехал, дороги всё равно не везде чищены. И узнать, как там Лиза…» Мысль о сыне снова заставила сердце ёкнуть. Я повернулась к красному углу со старыми иконами, перекрестилась на иконы. «Господи, помоги ему. Устрой его судьбу. Дай ему хорошую жену, пару, деток… Что ж он всё один да один…»
После плотного завтрака, который опять походил на небольшое праздничное застолье (Альберт, как всегда, притащил свою «дань» — колбасу, кусок запечённого мяса, сыр, очередную банку кофе и конфет), мы разошлись по своим делам. Я — управляться по хозяйству: скотину покормить-почистить, печи подтопить, да довязать начатую ещё зимой весеннюю кофточку. Он — снова в свой гараж, в царство железа и масла. Оттуда почти сразу понеслись обнадёживающие звуки: не просто беспорядочный стук, а ритмичное постукивание, ровное сверление, размеренное шипение сварки.
- Надеюсь, — подумала я, прислушиваясь, — не просто железки перебирает, а к трактору всё же дело идёт. Обещал же. Будем огород пахать по-новому, своим.
Дорогу к нам, эту ниточку жизни, расчистили только через два дня, когда большой трактор из райцентра пробился сквозь снежные завалы. И в тот же день, к вечеру, прикатил Сашка. Ненадолго, всего на пару часов, — говорил, что маршрут перевозок изменился, проездом.
Он привёз целый мешок всяких железок для соседского трактора, а мне — подарок. Не просто так, а специально выбранную блузку — нежно-голубую, с маленьким кружевным воротничком. И целый ящик разного добра с базы: консервов, печенья, конфет, чая, колбасы, всякие шампуни, мыло. - Оптовые цены, мам, выгодно очень, — объяснил он, разгружая коробки. Я, конечно, тут же принялась нагружать его в ответ: банки с соленьями и вареньями, мешок картошки и моркови, свёкла, лук, капуста ... свёрток с пирогами и ватрушками, творог и молоко козье, немного яиц… Всё, что было съестного и не скоропортящегося, отдала. «Ты там, сынок, не голодай!»
Про Лизу удалось вытянуть совсем немного. Он отмахивался, отшучивался, краснел. Узнала только, что девочке двадцать, и она… сирота. Родителей нет совсем. Работает у них на базе, кладовщицей. Как услышала про сиротство, сердце моё защемило так, что аж дыхание перехватило. Бедняжка.
— Саша, сынок, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Ты ж у меня… хороший. Не обижай девочку! Ты слышишь? Я тут вам вареньица разного, компотиков, салатов наложила. И солонину… рецепт там приложила, как её вымочить, чтоб нежною была. Вы там… она, небось, худенькая? Как тростиночка?
— Мам, ну ты о чём? — смущённо засмеялся он. — Не обижаю я её. И кормлю, как могу. Только она ест по пол-зернышку, прямо как Дюймовочка какая-то.
— В следующий раз жду вас вместе. Понял? — сказала я твёрдо. — И не надо мне этих «рано, мы ещё не решили». Я решила! Раз уж вместе… ну, живёте, значит, пора всё как у людей! Понял?
— Да понял я, понял! — Он обнял меня, и в его смехе слышалась и любовь, и лёгкое смущение. — А то ты ж меня теперь одного и не пустишь, похоже.
— Точно не пущу! — подтвердила я, прижимаясь к его широкой груди.
И стояла так, глядя на своего мальчика. Когда он успел таким вырасти? Таким солидным, уверенным мужчиной? Черты лица мои, не красавец, но доброе, открытое лицо. А вот рост, это могучее тело, широкие плечи — всё в отца. Высокий, крепкий. Настоящий богатырь. Мой любимый богатырь.
Приехал он всего на полдня, но мимо соседского гаража, конечно же, не прошёл. Через минуту они с Альбертом уже были погружены в обсуждение какой-то шестерни или вала. А потом, уже перед самым отъездом Саши, они устроили «испытания». Из гаража раздался такой оглушительный, победоносный треск заведённого мотора, что у меня в курятнике куры встрепенулись и заквохтали. Значит, дело идёт. Скоро, видимо, и ходовые испытания этого чуда техники будем проводить.
Снег за эти дни заметно осел, потемнел. Днём уже пригревало по-настоящему, с крыш звонко капала тяжёлая, прозрачная капель, а на проталинах у дороги целые стайки воробьёв устраивали шумные собрания, купаясь в первых, грязных, но таких долгожданных лужицах. Воздух пах уже не столько морозом, сколько сырой землёй, тающим снегом и далёким, но уже ощутимым обещанием травы, почек, тепла. Скоро начнутся самые важные, самые основные работы года — полевые. И в этом году они обещали быть… не такими, как всегда.