Когда мы, наконец, вышли на улицу, чтобы мне добраться до своего дома, мы оба замерли на его крыльце, словно поражённые молнией. Иллюзии уюта и тепла рухнули перед лицом настоящей стихии. За то время, что мы провели в тепле, метель не утихла, а, казалось, разыгралась с новой силой. Снега намело не просто много — его было немыслимое количество. Те проходы, что Альберт прочистил вечером, исчезли бесследно. Сугробы нагромоздились причудливыми барханами выше колен, а то и по пояс, и ветер по-прежнему нёс с неба новые и новые тонны белой крупы, запечатывая мир в ледяную, снежную непроницаемую капсулу. Темнота была абсолютной, если не считать жёлтого пятна света из окна позади нас, да фонаря на столбе, которые тут же тонули и растворялись в снежной мгле.
— Клаудия! — закричал Альберт, чтобы перекрыть вой ветра. — Я впереди, ты за мной иди! Только по моим следам!
Он натянул свои чудесные валенки, нахлобучил ушанку и схватил широкую лопату. И превратился не просто в человека с лопатой, а в настоящий, пусть и самодельный, снегоочиститель. Он шёл, упёршись плечом в лопату, пробивая узкую траншею в сугробе, точно ледокол в паковых льдах. Я шла следом, осторожно ступая в его следы, прижимая к груди драгоценный букет тюльпанов, будто он был хрустальным, а не цветочным. Каждый шаг давался с трудом, ветер норовил свалить с ног, снег лез в лицо, в рукава, за шиворот.
— Клаудия! — обернулся он, отдышавшись. Лицо его в темноте было лишь бледным пятном. — Утром я тебе постучу, когда расчищу проходы к сараям и к колодцу! А ты отдыхай. Не выходи!
— Спасибо, Альберт! — крикнула я в ответ, чувствуя странную смесь благодарности и досадливой беспомощности. — Я и сама… мне так неудобно…
Он махнул рукой, отмахиваясь от моих слов, как от надоедливой мухи.
—Ничего не хочу слышать! Я — мужчина! — И он выпрямился во весь свой нескладный рост, поправил шапку с таким видом, будто только что победил не снежную бурю, а целую вражескую армию. В этот момент он выглядел не профессором, а этаким деревенским богатырём из сказки, пусть и худой.
— Спасибо! — ещё раз крикнула я, уже подходя к своему крыльцу, которое он героически откопал. — За подарки, за вечер, за праздник! Иди скорее! А то опять заметёт твою тропу!
— Спокойной ночи, Клаудия!
Я нырнула в тёплый, тёмный дом, захлопнула дверь, отгородившись от рева и хаоса. Оперлась спиной о дерево, отдышалась. В ушах ещё стоял гул, но его уже перекрывало тихое, радостное биение сердца.
Лежала в постели. Опять не спалось. Завывание вьюги за окном теперь казалось не угрозой, а лишь фоном, далёким аккомпанементом к кружащимся в голове мыслям и образам. Я улыбалась в темноте, прижимая к лицу ладонь, на которой всё ещё чудилось прикосновение его губ. Сегодняшний вечер… Он был похож на волшебное путешествие. Не выходя из нашей глухой деревни, я словно объехала полмира.
Сидя за столом, слушая его негромкий, ровный голос, я гуляла мысленно по узким, пахнущим кофе и свежей выпечкой улочкам Парижа, поднималась по широким ступеням к Сакре-Кёр, смотрела на огни с Эйфелевой башни. Потом перенеслась в Мадрид, чувствуя жар испанского солнца и слыша отдалённые звуки фламенко. Заглянула в сумрачный, величественный Берлин, промчалась по венским бульварам, прошлась по Карлову мосту в Праге, задирая голову к готическим шпилям. Побывала в туманном, дождливом Лондоне, представив себе красные автобусы и Биг-Бен. И потом… потом мысленно окунула ноги в прохладные, ласковые волны Балтийского моря где-то под Юрмалой, там, где он купил эти янтарные бусы. Каждый камешек на моей шее теперь казался каплей застывшего солнца и моря, привезённого из другой жизни.
И танцы… Боже, как же я танцевала! Последний раз вот так, забывшись, с закрытыми глазами, поддавшись музыке и ведению партнёра… Кажется, ещё до рождения Саши. Да, точно. Тот самый новогодний вечер на заводе.
Память, разбуженная сегодняшним счастьем, поползла, как старое кино, вспять.
Я после окончания техникума с отличием сразу устроилась на большой завод в бухгалтерию, сначала помощником, потом, быстро освоившись, стала полноправным бухгалтером. Жила в заводском общежитии, в комнате на троих. Красавицей себя никогда не считала и не была. Средний рост, фигура не худая, но и не полная — обычная, крепкая, рабочая девица. Единственной моей гордостью была коса — толстая, тугая, в руку, цвета спелой ржи. Её многие замечали. А так… одевалась неплохо по тем временам. Я была одной дочерью, родители жили материально хорошо, мама часто ездила в Москву, привозила мне модные кофточки, юбки, туфли на небольшом каблучке. Не экономили на мне.
Парни… Были, конечно. Но я была, наверное, слишком строгой или просто не в их вкусе. Предложения сходить в кино, на танцы поступали. Но я чувствовала подвох. Для многих девица из бухгалтерии — это лакомый кусок: и престижно, и доступ к определённым благам… Мне же хотелось не этого. Хотелось серьёзных отношений, настоящей, большой любви, как в книгах. Годы шли. Мне стукнуло двадцать четыре, потом двадцать пять… Родители начали тихо волноваться, задавать осторожные вопросы. По меркам того времени, если девушка к двадцати двум не вышла замуж — всё, можно ставить крест, осталась в старых девах. А мне уже шёл двадцать шестой.
И тут — Новый год. Время, когда, кажется, возможны любые чудеса. На вечере в заводском клубе меня пригласил на медленный танец наш новый главный инженер, Дмитрий Сергеевич. Мужчина солидный, с проседью у висков, в отличном костюме, пахнущий не махоркой, как большинство, а каким-то дорогим одеколоном и уверенностью. Он был старше меня почти на десять лет. И когда он взял мою руку, положил свою ладонь на талию и мы закружились под «Утомлённое солнце», моя головушка закружилась по-настоящему. Сердце забилось так часто и громко, что я боялась, он это услышит.
Потом были полгода, которые теперь вспоминались как один яркий, ослепительный и оттого ещё более болезненный сон. Кино, театры в областном центре, долгие прогулки в городском парке, поцелуи в тени лип, под луной … Он говорил, что с женой давно в разводе, но официально не оформляют — карьера, партийность, репутация. Он тоже был из Москвы, приехал к нам на повышение и, как он выражался, «надышаться свободой». И я верила. Как многие глупые, влюблённые девушки, которым так хочется, чтобы красивая сказка оказалась правдой. Он говорил, что скоро всё уладит, и мы поженимся. И я ждала. До того дня, когда поняла, что ношу под сердцем его ребёнка.
— Клава! Рожай! — приказали мне родители, когда я, убитая, расстроенная, приехала к ним в деревню. Я рассказала всё. Дмитрий, узнав о беременности, потребовал «избавиться от проблемы». Лицо отца стало каменным.
— Ничего! Вместе вырастим. А он… на него в партком надо написать. Замуж за такого не соглашайся, не нужен он тебе. А вот по партийной линии… чтоб не повадно было другим кобелям так поступать!
Конечно, я и сама не собиралась ни от кого «избавлять». Но их твёрдая, бескомпромиссная поддержка придала мне сил. В те времена на таких, как я, смотрели косо — «гулящая», «лёгкого поведения». Дмитрий, человек расчётливый, всё понял и без моих угроз. И предложил «цивилизованный выход»: я всем говорю, что ребёнок не от него, он «из гуманных соображений» помогает мне с жильём — покупает маленькую кооперативную квартиру в городе, а я ухожу с завода, чтобы избежать скандала. Сначала я отказывалась, гордость душила. Потом подумала о будущем сыне, о том, что у него должно быть своё гнездо, что мальчику нужна городская прописка, школа… И согласилась. Испугалась его московских связей, его власти. Так у меня появилась та самая однушка в спальном районе, где сейчас и живёт Саша.
Пока живот не стал заметен, я перевелась на другое предприятие. С Дмитрием мы больше не виделись. Я вычеркнула его из жизни, как вырезают ножом гнилое пятно с яблока. Сыну сначала говорила, что папа погиб, когда тот был маленьким. А когда Саша вырос, рассказала правду. Он выслушал молча, кивнул. И больше никогда не спрашивал. Зачем? У него была я. А я — у него.
Больше мужчин в моей жизни не было. Не было ни времени, ни желания, ни сил. Когда сын учился в восьмом классе, тяжело заболела мама. Отец один не справлялся. Пришлось оставить Сашу в городе (он уже был достаточно самостоятельным), а самой переехать в деревню. Саша потом поступил в техникум, потом в институт. Вырос замечательным человеком — добрым, любящим, работящим, с правильным внутренним стержнем. Я заняла мамино место в конторе лесничества. Так и работала до пенсии — и бухгалтером, и уборщицей, и кассиром, и кем придётся. В сезон принимала охотников, топила для них баньку, иногда готовила, если просили. Мамы не стало через год после моего переезда. Папа ушёл вскоре после неё — будто сломался, не смог жить один. Они ушли слишком рано.
В город я не вернулась. Осталась в родительском доме. Огород, хозяйство. Корову продала — не потянула одна, купила козочку, ту самую Машку. Были кролики, но напал падёж. Больше не решилась заводить — слишком больно терять. Сейчас я на пенсии. Работала бы и дальше, да негде — лесхоз еле дышит. Вот и живу. Готовлю иногда для залётных охотников, баньку топлю. Лишние деньги не помешают. Пенсия, слава Богу, нормальная, по нынешним временам даже хорошая. Хватает, даже отложить удаётся. Правда, время такое, что откладывать страшно — сегодня деньги есть, а завтра они могут превратиться в пыль. Хорошо, сын умный, слушает меня. Все лишние «деревянные» переводим во что-то более стабильное. Вот так и живём.
И теперь… теперь жду свадьбу. Внуков. Лиза-то появилась! Блинчики с утра не просто так пекутся.
Я уснула под утро, и на губах у меня застыла лёгкая улыбка, несмотря на грустные воспоминания. А чего, в самом деле, грустить? Жизнь прожита не зря. У меня замечательный сын. А теперь ещё и сосед интеллигентный, с которым можно и Европу мысленно обойти, и вальс станцевать.
Но глубоко внутри, под слоем тепла и благодарности, копошился маленький, неугомонный червячок сомнения. Он тихо шевелился в груди, нарушая идиллию. Неспроста. Неспроста этот человек появился здесь, в нашей глуши, среди ночи, пешком, по бездорожью, с немыслимыми баулами… У него же, по его же словам, была машина в Москве. И дача. И квартира. Что заставило его бросить всё это и бежать сюда, в «Медвежий угол», в разгар зимы? Что он оставил там, в той, прежней жизни? И не принесёт ли это «что-то» сюда, нарушив наше хрупкое, только что родившееся спокойствие?