«Мираж» гарантировал полную безопасность: твоё сознание в клоне, тело спит дома. Но никто не знал, что в спящее тело можно вселиться.
Эйфория возвращения была сладкой и густой, как сироп. Лео открыл глаза в кресле «Миража», и мир начал мягко фокусироваться в его глазах: знакомые стены квартиры, мерцающий голографический пейзаж за окном, тихое гудение климат-системы. Его тело, настоящее тело, было расслабленным, тёплым, будто после долгого массажа. В висках ещё отдавался удар — отголосок падения с двадцатиметрового склона в Альпах. Он улыбнулся. Идеально. Контроль. Риск по графику, кайф по подписке. Он потянулся, костяшки пальцев хрустнули, и направился на кухню, чтобы заварить кофе. Ноги были чуть ватными, как всегда после сеанса, но это проходило за минуты.
Кофемашина ещё не успела закончить приготовление, когда дверь с грохотом слетела с петель.
Хруст ломающегося композита оглушал. Лео обернулся, и его тут же жёстко сбили с ног. Лицо вжали в прохладный паркет, а руки скрутили за спиной холодными браслетами нейроблокаторов.
— Леонид Валерьевич Смирнов? — над ним прозвучал безэмоциональный голос.
— Что… Что происходит? Я только что из «Миража»… — выдохнул он, пытаясь оторвать щёку от пола.
— Молчать. Я спрашиваю, Вы Леонид Валерьевич Смирнов?
– Да! – простонал он из-за боли в неестественно вывернутой шеи.
Его грубо перевернули. Над ним стояли трое в чёрной тактической форме с эмблемой кибердепартамента. Одного из них — женщину лет сорока пяти с усталым, иссечённым морщинами лицом и пронзительными серыми глазами — он узнал по новостным сводкам. Капитан Соколова. И она смотрела на него как на насекомое.
— Ваше алиби — технологическая сказка, Смирнов. А улики — очень даже физические, — она ткнула планшетом ему в лицо.
На экране крутилась нарезка записей с уличной камеры. Его подъезд. Сегодняшняя дата и время — 14:37. Час назад. В кадре был он. Его стрижка, его походка, его дорогая куртка-мембрана. Через три минуты — другой ракурс, камера в лифте. Его лицо, искажённое незнакомой Лео яростью. Его руки сжимали рукоять тактического ножа. Следующий кадр — труп мужчины в дорогом костюме, залитый кровью на зеркальном полу лифта. Лео не знал этого человека. Но узнавал в нём того самого чиновника, чьё громкое увольнение обсуждали все новостные порталы.
— Жертва — Евгений Клыков. Восемь колотых ран. Ваши отпечатки на рукояти. Ваша ДНК под его ногтями. Ваше лицо на камерах на каждом углу, — голос Соколовой был монотонным, как будто она зачитывала ему приговор. — Вы вышли из его дома в 14:50. А в 15:07, согласно логам «Миража», ваше сознание «вернулось» из Альп. Удобно.
Лео почувствовал, что теряется. Если бы он стоял, то можно было бы сказать, что мир уходит из-под ног – но он лежал на полу.
— Это невозможно! Я был там! Я чувствовал снег, ветер, я разбился! Система всё подтвердит! «Мираж» не может врать!
— «Мираж-Инкорпорейтед» уже подтвердил вашу сессию, — Соколова отложила планшет. — Что и является главной проблемой. Либо вы сумасшедший гений, умудрившийся взломать самую защищённую сеть в мире, либо вы просто сумасшедший. Везите его.
Его подняли и поволокли к выходу.
Изолятор кибердепартамента пах озоном и слабым, но въедливым запахом дезинфектанта. Лео сидел на холодной койке, обхватив голову руками. Его адвокат, подобранный за бешеные деньги родителями, час назад ушёл, разводя руками. Логи «Миража» были безупречны: полная синхронизация сознания с клоном на протяжении 7 часов 42 минут. Никаких разрывов. Никаких вмешательств извне.
— Они предлагают психиатрическую экспертизу, Леонид Валерьевич, — говорил адвокат, избегая его взгляда. — Если докажут раздвоение личности, совершённое в изменённом состоянии… это не тюрьма. Это клиника. Но надолго.
Лео сглотнул ком в горле. Он закрыл глаза, пытаясь зацепиться за воспоминания о сеансе. Альпы. Огромная скорость, которую он развил на спуске. Восторг. Затем удар и плавное, почти эротичное угасание сознания, как ему и обещали. И… покой. Абсолютный. Ни грёз, ни кошмаров. Просто чёрный вакуум, пока он не открыл глаза у себя дома. Так и должно было быть. Технология «Сети Возврата» аккуратно извлекала сознание в момент смерти клона, не давая травмировать психику.
Но теперь, когда он вглядывался в тот чёрный интервал, ему почудилось… эхо. Не образов. Ощущений. Скованность в плечах. Учащённое, тяжёлое сердцебиение. И — да, точно — металлический, кровянистый привкус на языке, когда он пришёл в себя. Он списал это на остаточные эффекты. А теперь…
Дверь камеры открылась. Вошла Соколова, без свиты. Она держала в руках старомодный бумажный блокнот.
— Хотите кофе? — спросила она неожиданно.
— Что?
— Вы хотели его заварить. Когда мы вломились. Не успели.
Лео молчал. Соколова присела на единственный стул, скривившись.
— Я не верю в одержимость, Смирнов. И в спящих убийц — тоже. Технологии лгут чаще людей. Но лог «Миража»… он святой Грааль. Его нельзя оспорить. Если там сказано, что вы были в горах, значит, вы были в горах. А камеры говорят, что вы были здесь. Два вас. Два сознания в одном временном отрезке. Физика такого не позволяет.
— Что это значит? — прошипел Лео.
— Система «Миража» — защищена квантовым компьютером. Теоретически её нельзя взломать, не разрушив. А она цела. Но есть один нюанс. — Она перелистнула страницу. — «Сеть Возврата». Это сеть антенн по всему городу и всей Арене, она ловит ваш сигнал и возвращает домой. В день убийства и за сутки до него в районе преступления были зафиксированы кратковременные помехи в её работе. Микроскопические. Официально — плановые работы. Я поговорила с одним… отставным инженером. Он болтал о «радиотени». О слепых зонах, которые возникают при определённом сочетании сигналов. Как мёртвая зона в сотовой связи. Только здесь речь идёт о вашей душе, Смирнов.
Лео почувствовал, как по спине пробежал холодный паук.
— Что вы хотите сказать?
— Что, если в этот момент, в этой «мёртвой зоне», ваше тело не было пустым? Что если в него… подселили кого-то другого? На время. Как в такси.
Она произнесла это спокойно, но в её глазах вспыхнула та самая непотушенная искра. Лео вспомнил металлический привкус. Скованность в мышцах.
— «Аренда тени», — вдруг вырвалось у него. Он где-то слышал это словосочетание. На каком-то глубоком, тёмном форуме, который листал от скуки.
— Бинго, — кивнула Соколова. — Дорогущая нелегальная услуга, о которой шепчется весь DarkNet. Идеальная маска. Владелец тела — в «Мираже». А его плотью в это время управляет другой. Все улики ведут к хозяину тела. Гениально просто. И гениально страшно.
Она встала, её тень накрыла Лео.
— Ваше тело использовали как беспилотник, Смирнов. Для заказного убийства. И теперь заказчик, и исполнитель хотят, чтобы вы замолчали навсегда. Психиатрическая клиника — идеальная тюрьма для ненужного свидетеля.
Лео понял. Он был не подозреваемым. Он был уликой. Живой, дышащей уликой, которую нужно стереть.
— Что мне делать? — его голос прозвучал чужим, сдавленным.
— Сыграть свою роль, — сказала Соколова. — Приманки. Я организую утечку информации, что под лекарственным вмешательством вы начали вспоминать детали и готовы сдать заказчика. Они клюнут. Им придётся вас добить. А мы будем ждать.
— Это безумие! Они снова могут войти в меня!
— Возможно. Но это единственный шанс поймать «Призрака» и его банду, которая зовётся «Паноптикум». Решайте. Клиника с красивыми решётками на окнах — или наша игра.
Она вышла, оставив его наедине с выбором и с нарастающим ужасом. Он посмотрел на свои руки. Эти руки резали плоть. Эти руки держали нож. Но он не чувствовал этого. Он не чувствовал ничего, кроме ледяного, страха. Страха перед собственным отражением в потёртой металлической пластине стены. Оно улыбалось ему чужим, чужим оскалом.
Лео вышел под залог, внесённый его родителями, продавшими, как он позже узнал, дачу. Квартира, когда он в неё вернулся, больше не была убежищем. Она стала полем боя.
Соколова приказала установить в квартире жучки и камеры слежения. Команда дежурных техников сидела в фургоне в двух кварталах. А Лео чувствовал себя лабораторной крысой в прозрачном лабиринте. Каждый его шаг отслеживали, каждый вздох анализировали. План был прост и чудовищен: сделать вид, что его психика не выдерживает, и он начинает «вспоминать». Соколова через подставного блогера-разоблачителя запустила в узкие телеграм-каналы утку: «Трейдер Смирнов идёт на сделку со следствием. Готов назвать имя заказчика убийства Клыкова. Источник в кибердепе уверен — мотив политический».
Приманка была брошена. Оставалось ждать.
Но ожидание сводило с ума. Лео ловил себя на том, что подолгу смотрит в зеркало в прихожей. Он всматривался в собственные глаза, ища в них чужие отсветы. Его руки… Он начал их ненавидеть. Как эти длинные пальцы, умевшие так быстро считать виртуальные прибыли, могли сжимать рукоять ножа? Он избегал брать в руки острые предметы. Даже зубная щётка в ладони казалась ему подозрительной, потенциально опасной.
Однажды ночью он проснулся от странного ощущения. Не от звука. От его отсутствия. Гул холодильника стих. В квартире повисла абсолютная, давящая тишина. И в этой тишине он почувствовал… присутствие. Не в комнате. Внутри себя. Словно где-то в подкорке, за гранью сознания, шевельнулось что-то холодное и скользкое, чуждый остаток. Эхо неудачного стирания. Он вскочил, включил все лампы, заткнул наушники и заглушил тишину тяжёлым техно-битом. Сердце колотилось как сумасшедшее. Он сел за стол и открыл старый бумажный блокнот — никаких электронных носителей, только ручка и бумага.
«Дневник. День второй на свободе-в-заточении», — вывел он дрожащей рукой. — «Я — Леонид Смирнов. Мне 30 лет. Я ненавижу горький шоколад и люблю запах кофе по утрам. Моя первая любовь была в одиннадцатом классе, её звали Аня. Я боюсь высоты, поэтому лезу в горы только в «Мираже». Я помню имя своей первой собаки — Рекс. Это мои воспоминания. Мои якоря. Если завтра я проснусь и не вспомню что-то из этого, значит, это уже не я. Значит, он снова здесь».
Писание стало ритуалом экзорцизма. Он фиксировал каждую мелочь: что ел, о чём думал, какой сон приснился. Он создавал карту своей личности, чтобы не заблудиться в ней, если снова начнут стирать границы.
На третий день раздался звонок на телефон, номер которого знала только Соколова. Её голос звучал сдавленно.
— Активность на тёмных форумах резко возросла. «Паноптикум» активизировался. Идут поиски утечки. Будь готов. И, Смирнов…
— Что?
— Не пей кофе, который завариваешь по утрам.
— Почему? — похолодел он.
— Потому что ты всегда кладёшь две ложки сахара. А вчера, по камерам, я видела, что ты положил одну. И даже не поморщился.
Она положила трубку. Лео медленно опустил телефон на стол. Он не помнил, как вчера пил кофе. Вообще не помнил. Он думал, что просто механически делал всё. А что, если это были не его механизмы? Что, если кто-то за рулём его тела просто… не учёл привычек?
Паранойя взмыла до небес. Он начал проверять всё. Раскладывал мелкие предметы перед уходом из комнаты в строгом порядке. Фотографировал на плёночный фотоаппарат (цифровой можно взломать) расположение вещей на столе. Он жил в осаждённой крепости собственного разума.
И тогда пришло приглашение.
Оно появилось не во внешней почте, а всплыло как системное уведомление в его личном кабинете «Миража», когда он в очередной раз проверял логи своей роковой сессии. Сообщение было стёрто через три секунды после того, как он прочёл его: «Заскучал, Лео? Альпы – детский сад. Есть кое-что покруче. «Ангар 7». Завтра, 23:00. Код доступа – ТеньПадаетНаЗеркало.»
Сердце ушло в пятки. Сообщение отобразилось не путём использования официального мессенджера в «Мираже». Это было сообщение, встроенное прямо в защищённую систему, как червь в яблоко.
Он тут же позвонил Соколовой. Та примчалась через двадцать минут, её лицо было бледным от возбуждения.
— Это оно. Они хотят проверить тебя. Или снова использовать. «Ангар 7»… — она пролистала что-то на планшете. — Заброшенная промзона на окраине. Рядом — старая антенная ферма, часть городской инфраструктуры. Идеальное место для создания помех «Сети Возврата». Они создадут свою «мёртвую зону» нарочно.
— Я не пойду, — прошептал Лео, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— Ты должен. Это единственный шанс их вычислить. Мы окружим район. Мы поставим свои глушилки и перехватчики. Ты зайдешь, активируешь сессию. Мы отследим, откуда придет сигнал перехвата управления. Мы схватим их на месте преступления.
— А если они снова залезут в меня? И заставят сделать что-то ужасное?!
— Мы будем контролировать твой нейросигнал. В момент попытки взлома мы разорвём соединение. Твоё сознание останется в клоне, их — не пустим. Риск минимален.
Он слышал фальшь в её голосе. Риск был колоссальным. Они играли с технологией, которую не до конца понимали. «Призрак» и его «Паноптикум» всегда были на шаг впереди.
— А если они не станут просто брать контроль? — вдруг спросил Лео, и его осенило. — Что, если… они захотят стереть меня полностью? Чтобы я не мог ничего рассказать? Чтобы осталось только моё тело, как чистый носитель?
Соколова замолчала. В её глазах мелькнуло то же самое холодное понимание.
— Технически… если они захватят канал возврата и разорвут его… твоё сознание может остаться в клоне навсегда. А твоё тело… — она не договорила.
— Станет их собственностью, — закончил Лео. Воздух в комнате стал густым, как сироп.
Весь следующий день прошёл в лихорадочных приготовлениях. Техники Соколовой вживили Лео микрозонд-транспондер глубоко под кожу у основания черепа. «Костный маячок», — объяснили они. — «Он передаёт чистый биосигнал, даже если нейроинтерфейс «Миража» будет скомпрометирован. С помощью него мы сможем всегда отличить тебя от… подселенца».
Мысль о том, что его будут отличать по сигналу, как собаку с чипом, вызывала тошноту. Но альтернатива была страшнее.
В 22:30 чёрный фургон без окон припарковался в квартале от «Ангара 7». Внутри на мониторах светились карты, схемы, столбцы кода.
Соколова, в бронежилете поверх потертой кожанки сидела перед ним.
— Правила простые. Заходишь. Активируешь сессию по приглашению. В логе это будет выглядеть как обычный нелегальный экстрим. Как только поймаем сигнал атаки на канал — даём тебе отбой, и ты выходишь. Мы врываемся и хватаем всех, кто будет рядом с передатчиком. Понял?
— А если вы не поймаете? — спросил он, глядя на бледное отражение своего лица в тёмном экране монитора.
— Тогда, — она тяжело сглотнула, — сработает аварийный протокол. Маячок подаст импульс. Жёсткая перезагрузка. Это… болезненно. И чревато. Но вышибает любое чужое сознание из нейронной сети. Как скальпелем.
Она не сказала «может стереть часть тебя». Но это витало в воздухе.
В 22:55 он вышел из фургона. Холодный ночной ветер с промзоны обжёг лицо. Впереди высилось мрачное здание «Ангара 7», его разбитые окна походили на пустые глазницы. В кармане ждала лёгкая мобильная гарнитура «Миража». Код уже был введён.
Он шёл, и каждый шаг отдавался эхом в пустоте. Он чувствовал, как за спиной, в тени развалин, замирали люди Соколовой. Но это не придавало уверенности. Он чувствовал себя идущим на плаху.
Внутри ангара царила кромешная тьма, пахло ржавчиной и озоном. В центре, под лучом бледного света с проломанной крыши, стояло пустое кресло «Миража», подключенное к какому-то кустарному блоку питания. Оно выглядело жутковато, как трон в заброшенном храме. Не видя другого выхода, он опустился в кресло и натянул принесённую с собой гарнитуру. Холодный пластик прилип к спине. Мир сузился до светящегося текста.
«Сеть обнаружена. Сеанс «Ангар-7: Выживание» готов к началу. Подтвердите вход.» — загорелись буквы в его визоре.
Лео глубоко вдохнул.
— Вхожу, — прошептал он в микрофон.
— Поддерживаем связь. Удачи, Смирнов, — отозвался в ухе голос техника.
Он нажал виртуальную кнопку.
Мгновенный провал. Ощущение падения в ледяной колодец. Поток данных, сменяющихся образов. Затем — резкая стабилизация.
Он открыл глаза. Вернее, глаза клона открылись. Он стоял в точно таком же ангаре, но не разрушенном, а идеально воссозданном где-то в другом месте. Всё было детализировано до последней трещины в бетоне. Это было «Ангар 7» в момент его расцвета. И Смирнов был здесь не один.
Напротив него, в десяти метрах, стояла фигура в простом сером комбинезоне, без лица, с размытым, мерцающим пятном вместо головы. «Призрак».
— Добро пожаловать домой, Лео, — раздался голос. Он был синтезированным, гладким, лишённым эмоций, но от него по спине поползли мурашки. — Мы так ждали твоего возвращения. Чтобы завершить начатое.
Фигура сделала шаг вперёд. В её руке материализовался длинный, острый шокер.
— Что ты хочешь? — закричал Лео, отступая. Его голос прозвучал в пустоте ангара жалко и глухо.
— Твоё тело – идеальный сосуд. Но в нём остались сколы. Чужие воспоминания. Мы сделаем ему чистку. Навсегда.
Лео бросился бежать. Он слышал за собой мерные, неспешные шаги «Призрака». Тот не спешил. Он знал, что бежать Лео некуда.
Вдруг в голове зашумело, прорвался сдавленный, полный помех голос Соколовой:
— Смирнов! Сигнал атаки! Они не перехватывают канал… они бл… – голос заглох, подавленный оглушительным визгом. Лео упал на колени, схватившись за голову. В его сознание ворвалась чуждая, холодная волна. Это было не управление. Это было… стирание.
Соколова в ужасе смотрела на экран, где жизненные показатели Лео стремительно падали. Они просчитались. «Паноптикум» играл в другую игру. Он не хотел брать тело напрокат. Он хотел уничтожить пассажира и оставить себе корабль навсегда.
А в ангаре, в своём реальном теле, сидевшем в кресле, Лео Смирнов начал тихо и безучастно плакать. Но на его лице, искажённом гримасой ужаса, медленно, преодолевая мышечный спазм, стала проступать чужая, спокойная улыбка.
В это же время Лео-клон лежал на бетоне другого «Ангара-7», а его воспоминания как будто разъедали кислотой. Он чувствовал, как они тают. Не стираются, как файлы, а именно тают, как киноплёнка над огнём. Исчезал вкус первого в жизни мороженого (клубничного, с прилавка у метро). Расплывалось, теряя чёткость, лицо матери. Гасла мышечная память о том, как завязывать шнурки. Это была не смерть. Это было размазывание по пустоте. «Призрак» работал чисто, хирургически, выжигая Леонида Смирнова из собственного мозга.
Но в самой глубине, под накатывающей волной небытия, болтался крошечный, твёрдый осколок. Не память. Ощущение. Металлический привкус крови на языке. Тот самый, что был после убийства, которого он не совершал. Чужое действие. Чужая вина. Но его боль. Его отвращение. Этот шершавый, ядовитый вкус стал его якорем. Он впился в него, как в спасительный гвоздь.
«Я НЕНАВИЖУ ЭТОТ ВКУС!» – мысль прорезала цифровой туман, крик без голоса. – «ЭТО НЕ МОЁ! ЭТО ЧУЖОЕ!»
И в этот миг что-то щёлкнуло. Словно заблокированный механизм вдруг нашёл слабину. Он не мог сопротивляться стиранию. Но он мог… чувствовать. Не себя – а то, что происходило с его брошенным телом, там, в другом месте. Это была не картинка, а смутная, искажённая синестезия: давление ремней кресла на грудь, холодок от гарнитуры на висках, и… движение. Его настоящие руки. Они шевелились. Кто-то другой сгибал его пальцы, проверяя мышцы.
Он был там. Уже внутри его плоти.
В фургоне Соколовой царил хаос. Сигнал маячка Лео бился в агонии, то почти затухая, то выдавая всплески панической активности.
– Мы теряем его! «Призрак» не перехватывает, он уничтожает личность в потоке! Сознание рассыпается!
– Жёсткую перезагрузку! Дайте импульс! – кричала Соколова, её пальцы бешено летали над клавиатурой.
– Если мы разорвём соединение сейчас, пока его «Я» фрагментировано, мы можем получить овощ! Обратно вернутся обрывки, не человек!
– А если не разорвём, «Призрак» закончит работу и спокойно займёт пустующую оболочку! Выбирайте! – её голос сорвался на фальцет.
Она сглотнула ком ярости и бессилия. Они проигрывали.
И тут один из техников, самый молодой, с трясущимися руками, выдавил:
– А что если… он ещё там? Не весь. Что если якорь есть?
– Какой якорь?!
– Физический! Тело! Оно же здесь! Связь двусторонняя, даже при атаке! Если в клоне осталась хоть капля его самоощущения… она должна быть привязана к физическим ощущениям! К боли! К тому, что происходит с его реальной плотью!
Соколова замерла. Глаза её расширились. Безумная идея. Но иного выхода не было.
– Выводите меня на связь с его телом. Громкую связь. Прямо в уши. И дайте мне картинку с камеры в ангаре.
На мониторе возникло изображение. Кресло «Миража». В нём сидел Лео. Его глаза были закрыты, но по лицу ползла странная, чужая улыбка. Его правая рука медленно поднялась и повертелась перед лицом, как будто он впервые видел эту конечность.
«Призрак» уже почти вошёл в дом.
В своём теле Лео чувствовал себя куклой. Он был заперт в крошечной, сжимающейся чёрной коробочке где-то в глубине черепа, а его конечности жили своей жизнью. Он ощущал, как пальцы сжимаются в кулак, как стопы упираются в пол. Но приказать им пошевелиться не мог. Как во сне, когда бежишь от монстра и не можешь даже сдвинуться с места.
И вдруг в этой чёрной коробочке громко, оглушительно, раздался голос Соколовой. Не в ушах — голос звучал прямо в центре сознания, через имплант.
– СМИРНОВ! ЛЕО! Если ты слышишь меня – твоё тело шевелится. Кто-то в нём. Он проверяет двигательные функции. Он уже почти дома. А ты – умираешь там. Слышишь? УМИРАЕШЬ!
Её слова, грубые и резкие, как удар ножом, проткнули пелену. Лео-клон на полу вздрогнул. Голос долетал сквозь слои кибер-ада, искажённый, но живой. «Умираешь». Да. Он умирал. Его стирали. Но этот голос… он был из там. Из места, где у него ещё было тело. Где был металлический привкус.
– ВСПОМНИ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ! – орала Соколова прямо в его парализованное сознание. – ВСПОМНИ, КАК ТЫ НЕНАВИДИШЬ ГОРЬКИЙ ШОКОЛАД! ВСПОМНИ СОБАКУ! РЕКСА!
Имя. Простое имя. «Рекс». Из расплывающейся памяти вдруг выплыл образ: лохматый пёс, тёплый язык, радостный визг. Боль. Не эмоциональная. Физическая. Он в семь лет упал с велосипеда, разбив колено, а Рекс лизал его щёку, скуля. Острая, яркая, тактильная боль ссадины на коже. Его боль. Его тело. Его детство.
Процесс стирания вдруг споткнулся, чуть замедлился. Лео-клон судорожно вдохнул – первое осознанное действие за долгие минуты кошмара.
– «Рекс…» – его губы прошептали слова без звука.
«Призрак» в реальном теле Лео нахмурился. Он почувствовал… помеху. Не в системе. Внутри. Словно мотор захлебнулся. Его новая рука не слушалась с прежней плавностью. Он попытался встать с кресла, и тело дрогнуло, сделав резкое, неуклюжее движение.
– Что?.. – произнёс он голосом Лео, но с чуждой интонацией. Он смотрел на свои – нет, его – руки.
В фургоне техник ахнул:
– Активность маячка! Всплеск! Он борется! Он слышит вас!
– Тогда лупим по больному! – Соколова, бледная как полотно, прижала микрофон ко рту. – ЛЕО! ОН СЕЙЧАС ВСТАНЕТ И УЙДЁТ В ТВОЁМ ТЕЛЕ! И ВСЕ УВИДЯТ ТОЛЬКО ТЕБЯ! ТЕБЯ, КТО УБИЛ КЛЫКОВА! ТЕБЯ, КТО СБЕЖАЛ! А ТЫ ОСТАНЕШЬСЯ В КЛОНЕ НАВСЕГДА!
Лео закричал. Беззвучно, отчаянно. Он не хотел этого. Он не хотел становиться этим призраком в плоти клона. Вспышка ярости, чистой и животной, прожгла остатки цифрового тумана. Он поднял голову. «Призрак» в ангаре стоял над ним, его размытое лицо выражало холодное любопытство.
– Довольно сопротивления, – прозвучал синтезированный голос. – Исчезни. Ты – ошибка.
Лео-клон посмотрел на свои руки. И понял. Он не может выиграть здесь, в их игре. Но он может сделать одну вещь. Последнюю, отчаянную вещь.
Он перестал цепляться за исчезающие воспоминания. Вместо этого он собрал всю свою волю, всю ярость, весь страх в один сжатый комок. И протолкнул его. Не наружу. Внутрь. По тому самому тонкому, почти оборванному каналу, что связывал его с реальным телом. Он послал туда не мысль, а чистый, необработанный сигнал. Боль. Паника. Отторжение.
В кресле тело Лео вдруг затряслось в конвульсиях. «Призрак» вскрикнул от неожиданности и боли – чужой боли, которая вдруг стала его. Руки сами собой согнулись. Он выпал из кресла и рухнул на колени, хватая ртом воздух. В его – нет, в их – общем сознании бушевал ураган чужого, дикого, животного «НЕТ!».
– Теперь! – завопила Соколова в микрофон. – ЛЕО, ДЕРЖИСЬ!
Она с силой ударила кулаком по большой красной кнопке на консоли. «Аварийный протокол. Жёсткая перезагрузка».
В канале связи на цифрового «Призрака» обрушился поток неструктурированных сигналов. Его цифровая фигура в сознании Лео задёргалась, начала рассыпаться.
– Нет… не может быть… – просипел синтезированный голос.
В ангаре глаза Лео – настоящего Лео – широко распахнулись. Они были полы кровью от лопнувших капилляров. Из горла вырвался хриплый, нечеловеческий вопль, в котором смешались два голоса: его собственный и чужой, электронный скрежет. Он бился головой об пол, руками – своими руками – разрывал на себе рубашку. Внутри шла война на уничтожение.
Соколова, наблюдая за этим по камере, сжала кулаки до хруста.
– Не смей сдаваться, Смирнов… Выгони его. Выгони сам.
Лео чувствовал, как чужое присутствие, это холодное, скользкое существо, цепляется когтями за его нейронные пути. «Призрак» отчаянно сопротивлялся, пытаясь захватить моторные функции, чтобы встать и бежать. Лео ничего не знал о нейроинтерфейсах. Но он знал своё тело. Каждую родинку, каждый шрам, каждый старый перелом. Он помнил, как в пятнадцать лет сломал левую руку, и она потом три месяца чесалась в гипсе.
И он сделал простое, примитивное действие. Он мысленно, со всей силой, сжал эту руку. Сжал так, будто хотел сломать снова.
В реальности его левая рука с дикой силой согнулась в локте, пальцы впились в бицепс. Боль, острая и своя, пронзила мозг.
«Призраку» эта боль была чуждой. Она не вписывалась в его контроль. Он дрогнул.
Лео почувствовал слабину. Он атаковал, не мыслями, а ощущениями. Он вызвал в памяти тошноту после пищевого отравления десять лет назад. Жар детской ангины. Зуд от укуса осы. Всю мелкую, частную, личную боль своего тела. Он обрушил этот водопад знакомого, но чужеродного для захватчика дискомфорта на того, кто сидел в его черепе.
Это был хаос. Нелогичный, животный, биологический хаос. С которым «Призрак», не умел бороться.
– Вон! – прохрипел Лео настоящим, сорванным голосом, и его правая рука ударила кулаком в пол. – ВОН ИЗ МЕНЯ!
Последний, отчаянный импульс отчаяния и ярости, усиленный жёсткой перезагрузкой, стал тараном. Лео почувствовал, как что-то рвётся, ломается, отлипает. В ушах раздался тонкий, высокий визг, который шёл не извне, а изнутри его собственной головы. И стих.
Тишина.
Он лежал на полу, в луже собственной слюны и слёз, весь в синяках, трясясь. Но это была его тряска. Его боль. Его измученное, разбитое, но ЕГО тело.
В гарнитуре тихо щёлкнуло.
– Смирнов?.. – голос Соколовой звучал неуверенно, сдавленно.
– Он… ушёл? – выдохнул Лео, с трудом разжимая челюсти.
– Сигнал «Призрака»… пропал. Маячок показывает только тебя.
Лео закрыл глаза. И заплакал. Беззвучно, сухими, жгучими рыданиями.
Они взяли «Призрака» через неделю. Отследили по обратному следу от импульса перезагрузки – сигнал ушёл на заброшенную антенную ферму, где в подвале сидел тощий парень лет двадцати пяти с портативной нейростанцией. Он не сопротивлялся. Улыбался. На допросе у Соколовой он сказал лишь одну осмысленную фразу: «Вы поймали пилота. Но самолёт-то остался. И летать он не разучился».
«Мираж-Инкорпорейтед» подала в суд на капитана Соколову за несанкционированное вмешательство в их систему, применение непроверенных протоколов и причинение вреда здоровью клиента. Лео был одновременно и жертвой, и доказательством. Суд длился месяцами. В конце концов, стороны пришли к соглашению. Соколову уволили «по собственному желанию», но не посадили. «Мираж» выплатил Лео огромную компенсацию за «непредвиденный системный сбой, приведший к психологической травме». Уголовное дело против него было закрыто за отсутствием состава преступления. Формально. С другой стороны, он остался тем, чьё тело было орудием убийства.
Он продал квартиру. Купил небольшую студию на окраине, в доме без умных систем. Выбросил все гарнитуры, все нейроинтерфейсы. Даже смартфон сменил на старую «раскладушку».
Но побег не удался. Кошмар был не во вне. Он был внутри.
Он не мог спать в темноте – оставлял включённым свет в коридоре. Зеркала занавесил тканью. Иногда, просыпаясь, он ловил себя на том, что несколько секунд не понимает, кто он. И тогда он хватал блокнот, тот самый, и читал: «Я ненавижу горький шоколад. Мою собаку звали Рекс». Ритуал подтверждения.
Однажды на улице он увидел рекламу нового предложения «Миража» – «Глубины Марианской впадины, путешествие в теле клона-рыбы». Красивая, сочная картинка. И его вдруг вырвало прямо у витрины, сухими, болезненными спазмами.
Он стал чужим самому себе. Его сознание больше не было его домом. Оно было полем боя, на котором он победил, но которое осталось засыпанным пеплом и осколками. Прикосновения ткани, вкус пищи, стук собственного сердца – всё было немного отстранённым, как будто наблюдаемым через толстое стекло.
В тот день он выходил из здания суда после последнего, формального заседания. Осенний ветер гнал по асфальту жёлтые листья. К нему подошла журналистка, молодая, с камерой-дроном.
– Леонид Валерьевич! Скажите, как вы теперь чувствуете себя в своём теле? После всего, что произошло? Вы снова чувствуете себя… собой?
Лео остановился. Он посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на свои руки. Они лежали спокойно вдоль тела. Но в памяти отдалось эхо чужой хватки, чужих движений, чужих пальцев, сжимающих рукоять ножа.
Он снова посмотрел на журналистку. Она ждала ответа, готовая записать глубокомысленную фразу о победе человеческого духа над технологией.
Лео ничего не сказал. Он просто медленно, очень медленно повернулся и пошёл прочь, растворяясь в толпе людей, спешащих по своим делам. Ни один из них не знал, что его тело могло быть не его. Ни один не подозревал, что завтра это может случиться с ним.
Соколова наблюдала за этим с балкона своего нового, дешёвого офиса, куда её взяли консультантом в крошечную фирму по кибербезопасности. В руке она держала распечатку. Отчёт её бывшего коллеги-инженера. Статистика аномальных, микроскопических сбоев «Сети Возврата» за последний год. Их были тысячи. Тысячи «радиотеней». В теории, в каждой из них могла случиться «аренда».
Она посмотрела вслед уходящей фигуре Лео. Он стал призраком в мире, который сам породил призраков. Они поймали одного хакера. Но джинна уже не засунешь обратно в бутылку.
На улице стемнело. Зажглись неоновые рекламы «Миража», обещая незабываемые приключения без риска. Совершенно безопасно. Абсолютно под контролем.
Где-то в городе человек ложился в кресло, надевая гарнитуру. Где-то другой человек, в комнате без окон, настраивал передатчик. Где-то рождалась новая тень.
Спасибо за внимание! Обязательно оставьте свое мнение в комментариях.
Прочитайте другие мои рассказы:
Не забудьте:
- Поставить 👍 если Вам понравился рассказ
- Подписаться 📌 на мой канал - https://dzen.ru/silent_mens