Он поцеловал её, и на языке у неё расцвёл вкус дорогого красного вина с нотами чёрной смородины и дуба, хотя во рту ничего не было, а губы — суховаты от ветра.
Этот первый сбой системы «Эмпатия» случился через восемнадцать дней после синхронизации. Лера отстранилась, прижала пальцы к вискам, где под кожей были зашиты крошечные, невидимые импланты.
— Что-то не так? — Константин тут же насторожился. Он отслеживал малейшие колебания в её состоянии, как тревожная мать состояние новорождённого.
— Ничего. Просто… голова закружилась. От счастья, наверное.
Она солгала. Солгала впервые за всё время их отношений. Потому что как объяснить, что в момент поцелуя она почувствовала не только его нежные губы, но и вкус, которого физически не было? И не просто вкус — а целый каскад ощущений: бархатистость танина на языке, прохлада бокала в ладони, который она не держала, лёгкую тяжесть в голове от первого глотка. Это было слишком ярко, слишком… чуждо.
Константин обнял её за плечи, и они продолжили прогулку по ночной набережной. Фонари отражались в чёрной воде длинными дрожащими столбами, а Лера пыталась убедить себя, что всё это — просто глюк. Сбой нейросвязи. Как и сказал Костя, когда три недели назад предложил ей стать бета-тестером его главного проекта жизни.
– Представь, Лер, — его глаза горели фанатичным блеском, который она так любила. — Полное устранение недопонимания. Ты будешь не представлять, что я чувствую. Ты будешь знать. Чувствовать на своей коже. В своих мышцах. Это не передача мыслей, нет. Это передача сырых сенсорных данных от нервов и мозга. Восторг от моего триумфа, умиротворение после пробежки, вкус кофе, который я пью. Мы станем ближе, чем кто-либо в мире.
Она, цифровой художник, живший цветом и эмоцией, была очарована. И немного напугана. Но любовь к этому талантливому, одержимому человеку перевесила. Операция была быстрой и безболезненной. Два нейроимпланта, создающие стабильную петлю обратной связи. Первые дни были похожи на постоянный, ничем не омрачённый экстаз. Она чувствовала его удовлетворение после удачного рабочего дня как приятную теплоту в груди. Её собственная радость от удачного мазка на холсте усиливалась, отражаясь в нём, и возвращалась к ней удвоенной. Они смеялись над тем, как синхронно морщатся, попробовав слишком кислый лимон. Это было волшебно и это было совершенство.
До сегодняшнего дня.
Следующий сбой произошёл неделю спустя, когда Константин был на работе. Лера писала новый пейзаж, перенося на цифровой холст впечатления от вчерашней прогулки в лес. Она сосредоточилась на оттенках зелёного, и вдруг…
Запах. Навязчивый, густой, цветочный с горьковатой сердцевиной. Жасмин и гвоздика. Дорогие духи. Не её. Она никогда не носила таких.
Вслед за запахом пришло ощущение — лёгкое головокружение, напряжение в икрах ног, будто она стоит на высоких каблуках. И едва уловимое, холодное прикосновение к обнажённому плечу. Чужой ладони.
Лера вздрогнула, и стилус выскользнул из её пальцев. Она зажмурилась, пытаясь отогнать наваждение. Но оно не уходило. Оно было… как будто вшито в тактильный фон, как назойливый шум. Через несколько минут ощущения рассеялись, оставив после себя странную пустоту и липкий страх.
«Глючит система, — сурово сказал себе её внутренний голос, голос здравомыслящего человека. — Нужно сказать Косте».
Но когда он вернулся с работы, уставший и сияющий после успешных испытаний на приматах, она не смогла. Он был так счастлив, так горд. Он нёс ей цветы (простые тюльпаны, пахнущие весной, а не жасмином), целовал в макушку, и через петлю «Эмпатии» к ней лилось тёплое, чистое чувство — любовь, смешанная с триумфом. Разрушать это волшебство казалось преступлением.
— Ты сегодня какая-то отстранённая, — заметил он за ужином, протягивая ей тарелку с пастой. Его чувства на миг помутнели лёгкой рябью беспокойства.
— Устала, — снова солгала Лера, заставляя себя улыбнуться. — Глаза болят от экрана.
— Значит, завтра выходной. Только мы, диван и старый фильм. Договорились?
Он улыбался, и его любовь окутывала её, как тёплый плед. Она кивнула, подавив комок в горле. Договорились.
Третий раз был самым явным. Они завтракали. Константин читал свежие научные сводки на планшете, Лера ковырялась ложкой в йогурте. Внезапно пространство вокруг неё сдвинулось.
Воздух стал стерильным, пахнущим озоном и хлоркой. Во рту возник вкус железа, будто она прикусила щёку. В ушах отдался низкий, ровный гул — гул мощного оборудования. И поверх этого — волна холодного, безэмоционального торжества. Чужого торжества. Оно было острым, как лезвие, и абсолютно безрадостным.
Лера вскрикнула и уронила ложку. Йогурт брызнул на стол.
— Лера! Что с тобой?
Константин был уже рядом, его руки обхватили её плечи. Его паника, острая и жгучая, ударила в неё через имплант, смешавшись с остатками того ледяного чужого триумфа. Её стошнило.
Позже, когда она отдышалась, сидя на краю кровати и кутаясь в плед, ей пришлось всё ему рассказать.
— Это не глюк, Костя. Это происходит снова и снова. Я чувствую… другую жизнь. Другую женщину. Её вкусы, её запахи, её ощущения. Она где-то есть. И я уверена, что ты знаешь, кто это.
Он сидел на корточках перед ней, его лицо было бледным и размытым. Через связь лилась соляная волна вины, страха и отчаяния. Потом он опустил голову.
— Да. Я знаю.
— Кто она?
— Инна. Моя… бывшая коллега. Нейрофизиолог. Она была первым тестовым партнёром для ранней версии интерфейса. Это было год назад. Только работа, Лер. Только эксперимент.
В его голосе звучала правда. Но сквозь правду просачивалось что-то ещё — тень, уклонение.
— Почему я чувствую её сейчас? Через год? Через тебя?
— Остаточные явления, — он говорил быстро, технично, прячась за терминами. — Нейронные связи, образовавшиеся во время тестовой синхронизации. Они создали… своеобразный шум в системе. Эхо. Когда ты и я синхронизировались, наши петли могли случайно захватить этот старый паттерн. Как помехи в радио.
Он выглядел таким искренним в своём раскаянии. Его страх потерять её был огненным и настоящим.
— Устрани это, — тихо сказала Лера. — Устрани это сегодня же.
— Мы проведём «чистку буфера». Локальную перезагрузку связей. Это уберёт все посторонние данные. Ты будешь чувствовать только меня. Обещаю.
Она кивнула, не в силах говорить. Доверие давалось ей сейчас с невероятным трудом. Но она хотела верить. Хотела вернуть тот рай, который у них был.
Процедура напоминала странную медитацию. Они сидели друг напротив друга в полумраке кабинета-лаборатории Константина в его институте. На их головах были легкие шлемы, испещрённые мигающими огоньками. Он запустил программу, и мир сузился до тихого жужжания в костях.
Сначала был хаос — мелькание обрывков: вкус того вина, запах духов, холодок хлорки. Потом появилось ощущение движения, будто её сознание проносилось по тёмному туннелю на огромной скорости. И наконец — тишина. Чистая, глубокая тишина в чувствах. А потом, как первая нота после долгой паузы, возникло знакомое, тёплое, безошибочное чувство. Его чувство. Любовь. Облегчение. Нежность. Ничего лишнего.
Лера открыла глаза. Константин смотрел на неё, и по его щеке катилась слеза.
— Всё чисто, — прошептал он. — Добро пожаловать домой.
Она улыбнулась. И это была её улыбка, рождённая её облегчением. Казалось, кошмар закончился.
Той ночью она спала глубоко и без снов, впервые за много дней. Константин не спал. Он лежал рядом, слушал её ровное дыхание и смотрел в потолок. Его разум, отточенный логикой, бился над нестыковками. «Эхо» не должно было быть таким адресным, таким… осмысленным. Оно не должно было передавать конкретные детали — марку духов, вкус конкретного вина.
Осторожно, чтобы не разбудить Леру, он поднялся и прошёл на кухню. Взял свой планшет. Открыл мессенджер и увидел одно непрочитанное сообщение. От отправителя «ТЕНЬ».
Текст был краток: «Чистка? Мило. Но я вшита глубже, чем ты думаешь. Она почувствует меня снова. Скоро».
Ледяная волна ужаса сдавила ему горло. Он судорожно, почти слепо, удалил переписку, стёр логи. Руки дрожали. Он обернулся, боясь увидеть Леру в дверном проёме. Но в коридоре было темно и тихо. Только слышалось её спокойное дыхание из спальни — звук, который теперь казался ему хрупким, как тончайший фарфор, уже давший невидимую трещину. Он положил планшет на стол и прикрыл лицо ладонями, пытаясь загнать обратно в темницу вопрос, который уже нельзя было игнорировать: что, если это была не ошибка системы, а её страшная, запланированная функция?
Чистота чувств после «чистки» нейроинтерфейса была обманчивой, как тонкий лед на апрельской луже. Она скрывала под собой пучину, и Лера с каждым днем чувствовала, как проваливается глубже. Да, чужих вкусов и запахов больше не было. Но теперь она ловила себя на том, что прислушивается к тишине внутри себя, выискивая в ней малейшую рябь, посторонний звук. Её собственные чувства стали казаться подозрительными. Восторг от удачно подобранного оттенка на холсте — её ли это? Нежность, волной накрывающая при виде спящего Константина — её ли это? Или это чужое эхо, аккуратно вшитое в её нейронные пути?
Она начала вести дневник. Не цифровой, а бумажный, цифровым носителям и устройствам она перестала доверять. Константин никогда не интересовался её скетчбуками. На левой странице она записывала свои ощущения. На правой — его, приходящие через «Эмпатию». Искала расхождения. Аномалии.
«11 октября. Утро.
Моё: Проснулась от тревожного сна (не помню). В горле ком. Хочется плакать без причины.
Его: Глубокий, спокойный сон. Мягкая тяжесть в конечностях. Чувство защищённости.»
Расхождение чувств и ощущений было налицо. Костя, проснувшись, тут же ощутил её тревогу. Его спокойствие сменилось озабоченностью. Он обнял её, и через их связь полилось теплое, густое беспокойство, смешанное с желанием помочь. И её тревога стала таять, растворяясь в его участии. Было ли это исцелением? Или стиранием её собственного «я» под давлением другого? Она записала и это, и её почерк стал неровным, нервным.
Константин, казалось, ничего не замечал. Он погрузился в работу с ещё большим фанатизмом. Говорил о скорой презентации для инвесторов, о прорыве, который изменит мир. Его энтузиазм через «Эмпатию» был таким ярким, таким ослепительным, что больно было смотреть. Лера улыбалась, кивала, чувствуя себя актрисой в самом неудачном спектакле своей жизни. Она играла счастливую возлюбленную, бета-тестера и партнёра. А внутри росла пустота, холодная и звенящая, как заброшенный колодец.
Презентация должна была стать их общим триумфом. Лера стояла в сторонке в строгом чёрном платье, которое Костя подарил ей накануне («Ты должна выглядеть безупречно, ты – часть имиджа проекта»), и смотрела, как он, сияющий, в идеально сидящем костюме, рассказывает собравшимся о новой эре человеческого общения. На большом экране за его спиной вились абстрактные визуализации нейронных связей, сияющие золотые нити, сплетающиеся воедино.
Через «Эмпатию» она чувствовала его — он был на пике. Адреналин, острота ума, сфокусированность, нарциссическое наслаждение от восхищённых взглядов. Это било в неё, как мощный ток, заставляя чаще дышать, краснеть. Она ловила себя на мысли, что это почти неприлично — быть свидетелем такого голого, такого тотального торжества чужого «я».
И в самый кульминационный момент, когда Константин провозгласил: «Мы стираем последние границы одиночества!», в Леру ударило.
Это не было похоже на прежние намёки. Это был шквал. Цунами из чужих чувств, обрушившееся на её сознание с такой силой, что у неё перехватило дыхание и потемнело в глазах.
Вкус: железа и горечи, будто она лизнула батарейку. Кислота во рту.
Запах: резкий, медицинский. Озон, хлорка, сладковатый дух разложения под маской стерильности.
Звук: тот самый низкий, монотонный гул реакторов или огромных серверов. И скрип — ритмичный, навязчивый. Скрип пружины.
Осязание: ледяной холод металлической поверхности под босыми ступнями. Дрожь в коленях. И ощущение на запястье — давящее, болезненное, будто её держат.
Эмоция: триумф. Но не сияющий, как у Константина. Чёрный, маслянистый, ядовитый триумф. Чувство абсолютной, почти божественной власти. И под ним — бездна такого одиночества, что от него свело желудок спазмом.
Лера издала хриплый звук, больше похожий на стон, и схватилась за высокий столик с фужерами. Бокалы зазвенели. Несколько голов обернулось. Константин на сцене запнулся на полуслове, его поток триумфа сменился острой, колючей паникой. Он увидел её бледное, искажённое гримасой ужаса лицо.
— Дамы и господа, небольшой технический перерыв! — почти выкрикнул он в микрофон и спрыгнул с низкого подиума, не обращая внимания на удивлённые возгласы.
Он подхватил её под руку, её пальцы впились в его плечо.
— Что? Что случилось?
— Она здесь, — прошептала Лера, её зубы стучали. Холод из того шквала всё ещё жил в её костях. — Она здесь, Костя. И она… радуется. Она знала, что это случится. Именно сейчас. Это послание.
Он попытался провести её к выходу, но она вырвалась. Её глаза бешено бегали по залу, выхватывая лица: учёные, инвесторы, техники. Никто не смотрел на неё с тем чёрным торжеством. Никто.
— Её нет здесь, Лер. Это галлюцинация. Паническая атака на фоне перегрузки…
— Нет! — её голос прозвучал резко, почти истерично. Притихший зал услышал. — Это была живая передача. Поток в реальном времени! Она рядом! Она смотрела на тебя и… я чувствовала это!
В его глазах мелькнуло нечто большее, чем просто страх за неё. Мелькнуло знание. Быстрое, как вспышка, и тут же погашенное. Он кивнул, сжав губы.
— Хорошо. Хорошо, поверю. Но нам нужно уйти. Сейчас.
Он почти силой вывел её из зала, оставив за спиной ропот и недоумение. Их триумф был разрушен. Но Лере было всё равно. В её голове гудел тот самый низкий гул, а на языке стоял вкус железа и бесконечной тоски.
После провальной презентации в их доме воцарилось перемирие, хрупкое, как хрусталь. Константин отключил «Эмпатию» на своей стороне «для калибровки». Впервые за долгое время Лера осталась наедине со своими чувствами. И это было страшно. Её собственные эмоции казались чужими, недостоверными, как выученная роль. Тишина в голове оглушала.
Он дни напролёт пропадал в институте, возвращался за полночь, пахнущий кофе и усталостью. Они разговаривали о бытовых мелочах, избегая главного. Но Лера не могла больше жить в неведении. Если «Тень» была реальна, она должна была оставить след в цифровом мире.
Однажды, когда Константин ушёл, забыв выйти из своего рабочего аккаунта на домашнем еомпьютере, она переступила через последний барьер. Дрожащими пальцами (её пальцы, не чьи-то!) она ввела в поиск имя, которое он обронил тогда, в ночь чистки. Инна.
Система выдала сухие строчки внутренней базы данных исследовательского института. Инна Колесова. Нейрофизиолог. Отдел экспериментальных интерфейсов. Уволена 11 месяцев назад по статье «за неэтичные методы исследований и нарушение протоколов безопасности». Далее шло краткое резюме: блестящий ум, диссертация по насильственной синхронизации нейронных активностей, ряд спорных, но потенциально прорывных работ по преодолению «барьера отторжения» при имплантации.
Лера углубилась в архивы. Большинство материалов было засекречено, но кое-что просочилось в открытые научные дискуссии. Она нашла форум, где коллеги, скрывшие лица под никами, обсуждали «дело Колесовой».
NeuroScan99: Говорят, что она добилась 97% слияния у подопытных пар крыс. Но одна из пар после отключения интерфейса проявляла признаки идентичности другой. Переносила привычки, предпочтения.
BlackBox: Это не слияние. Это паразитирование. Стирание. Она называла это «эволюционным скачком» — возможность делиться не эмоциями, а памятью, навыками, опытом. Жутковатая тётка.
CodeBreaker: Её отстранили, когда узнали, что она тайно вшила себе и своему… «добровольцу»… протоколы обратной связи на незащищённых частотах. Мол, чтобы «почувствовать изнанку процесса». Доброволец потом месяц в клинике провёл, слышал её голос в своей голове.
Лера закрыла глаза. Кусочки мозаики складывались в чудовищную картину. Инна не просто была коллегой. Она была пионером в той самой области, где Константин сделал свой «гуманный» и «безопасный» вариант. И она была его первой парой. Что они на самом деле тестировали?
И тут она вспомнила. Вкус вина. Ощущение шёлка. Запах духов. Это не были случайные образы. Это были воспоминания. Чьи-то конкретные, яркие, живые воспоминания. Они просачивались не как помехи, а как файлы, перетянутые на чужой диск.
Её охватила холодная, трезвая ярость. Он лгал. Он лгал с самого начала.
Скандал разразился той же ночью. Константин вернулся в три часа, пытаясь бесшумно пробраться в спальню. Лера сидела в кресле в гостиной, в темноте, освещённая только мерцанием экрана её планшета, где была открыта статья Инны Колесовой «О природе энграмм и возможности их внешней записи».
— Лера? Ты не спишь?
— Я знаю, кто она, — её голос прозвучал ровно, металлически. — Инна Колесова. Твоя коллега. Гений, перешедший все границы. Ты сказал «тестовый партнёр». Но вы были больше, чем партнёры, да?
Он замер в дверном проёме, его силуэт был чёрным на фоне слабого света из коридора.
— Откуда ты…
— Неважно. Что вы тестировали, Костя? Твою «Эмпатию»? Или её «Слияние»?
Он молчал так долго, что она уже подумала, он не ответит. Потом он тяжело вздохнул, и этот звук был полон такой усталости, что на миг её ярость дрогнула.
— И то, и другое, — тихо сказал он. — Моя технология была основой. Её протоколы —… надстройкой. Мы работали вместе. И да, между нами было… больше. Коротко, ярко и очень токсично. Она одержима идеей. Считает, что индивидуальность — это болезнь, которую нужно лечить слиянием. Что любовь — это всего лишь успешная синхронизация. Наш роман был частью эксперимента для неё. А для меня… — он сделал шаг вперёд, и свет упал на его лицо, измученное и искреннее, — для меня это была ошибка. Кошмар. Я разорвал всё, когда понял, до чего она готова дойти. Её отстранили. Я взял нашу общую разработку, вычистил всё опасное, создал «Эмпатию» — безопасный, контролируемый инструмент для взаимопонимания, а не для порабощения.
— Но ты не вычистил всё, — прошептала Лера. — Она осталась в системе. В тебе. И теперь она лезет в меня. Почему, Костя? Почему именно я?
Он подошёл к ней, опустился на колени перед креслом, пытался взять её руки. Она отдернула их.
— Я не знаю, честно не знаю. Может, потому что наша с тобой связь сильнее. Может, она что-то оставила… лазейку. Ключ. Я думал, чистка поможет…
— Она не помогла! Она сегодня была там, на презентации! Она чувствовала это! Она издевается надо мной! Над нами! — голос Леры сорвался на крик, и слёзы, наконец, хлынули из глаз, жгучие и ясные, её слёзы.
— Ладно, — сказал он, и в его голосе зазвучала решимость, от которой стало ещё страшнее. — Ладно. Если она хочет игры — мы будем играть. Но по нашим правилам.
— Каким?
— Мы найдём её. Ты — ключ. Ты чувствуешь её. Значит, связь работает в обе стороны. Мы усилим сигнал. Сделаем тебя… антенной. Мы локализуем источник этой «утечки».
Лера смотрела на него, на этого любимого и ставшего чужим человека, который предлагал ей сознательно впустить в себя того самого демона, от которого она пыталась убежать.
— Это опасно?
— Очень, — он не стал лгать. — Мы можем открыть канал, который не сможем закрыть. Ты можешь увидеть то, что не захочешь видеть. Но другого выхода нет, Лер. Или мы найдём её и остановим, или… — он не договорил, но она поняла. Или она найдёт нас и сделает с нами то, что захочет.
Лера медленно кивнула, вытирая тыльной стороной ладони слёзы. Страх был огромным, но под ним клокотало что-то новое — яростное, материнское желание защитить своё «я», свой внутренний мир от захватчика. Она соглашалась не ради него. Ради себя.
Подготовка заняла два дня. Константин притащил домой портативное оборудование — усовершенствованные шлемы, усилители сигнала, блоки с жидким азотом для охлаждения процессоров. Лаборатория на дому выглядела как декорация к низкобюджетному фантастическому фильму, но атмосфера в ней была гнетуще-серьёзной.
— Ты будешь в фокусе, — объяснял он, подключая к её шлему тончайшие проводки. — Я буду стабилизатором на заднем плане, буду держать связь с тобой, чтобы тебя не унесло. Твоя задача — не бороться с образами. Позволить им прийти. Но попытайся зацепиться за контекст. Место, время, детали. Всё, что поможет локализовать источник.
Он включил аппаратуру. Тихий, едва уловимый гул заполнил комнату. Лера закрыла глаза. Сначала не было ничего. Только её собственное неровное дыхание и пульсация крови в висках. Потом появилось знакомое тепло — Константин на связи, его присутствие ощущалось крепкой, надёжной рукой в темноте.
И тогда это началось.
Не шквалом, как тогда в зале, а тонкой струйкой. Запах старой книги, пыли и чернил. Ощущение шершавой бумаги под подушечками пальцев. Лёгкая ноющая боль в спине от долгого сидения. Читает. Сидит и читает.
Образы сменяли друг друга, как кадры плохо смонтированного фильма.
Холодная плитка в ванной под босыми ногами. Зеркало, запотевшее от пара. Чья-то рука (её рука?) стирает конденсат, и в зеркале на миг возникает отражение — не её лицо. Бледное, с тёмными глазами под синяками усталости, с губами, сжатыми в тонкую ниточку.
Вкус чёрного кофе без сахара, горького и обжигающего.
Чувство острого, почти физического голода — но не по еде. По чьему-то вниманию. По взгляду.
Лера плыла по этому потоку, стараясь не захлебнуться, цепляясь за детали. Книга. Зеркало. Кофе. И везде — пронизывающее, леденящее одиночество. Одиночество, которое стало её второй кожей, воздухом, которым она дышала. Вид из окна на безликий двор.
И вдруг — резкий поворот. Яркий свет. Окно. За окном — знакомый вид. Сквер, детская площадка, кирпичное здание с аркой. Она видела это окно сто раз. Это был вид из их гостиной.
Сердце Леры бешено заколотилось. Источник был здесь, рядом? В их доме?
— Костя, — попыталась она мысленно позвать его. — Я вижу… наш вид…
Но поток ускорился, понёс её с невероятной скоростью. Теперь она не просто чувствовала — она видела. Глазами Инны.
Она стояла посреди гостиной. Но это была не их гостиная. Это была её точная копия. Та же мебель, тот же диван, тот же ковёр, те же картины на стенах — но картины были пустыми, чёрными прямоугольниками. Всё было стерильно чистым и мёртвым, как выставочный образец в магазине. Ни души, ни звука.
И взгляд (взгляд Инны) скользнул к полке. На ней стояла единственная личная вещь в этой безжизненной копии. Фотография в простой рамке. Лера (её собственная, живая, улыбающаяся Лера) смотрела с этой фотографии. А рядом с ней на снимке, обрезанный рамкой, был виден кусочек плеча, рука Константина.
И тогда пришло последнее, самое чудовищное ощущение. Рука Инны медленно поднялась. И коснулась своего лица. Пальцы провели по щеке, по губам, по закрытым векам. Жест был одновременно нежным, болезненным и бесконечно тоскующим. Она гладила своё лицо, глядя на фотографию Леры, и в этом жесте была вся трагедия, вся одержимость, вся безумная надежда.
Связь рвануло, как натянутую струну. Леру отбросило назад в кресло с такой силой, что шлем съехал набок. Она открыла глаза, задыхаясь, её тело била крупная дрожь.
— Я… я видела… — она не могла выговорить.
— Что? Лера, что ты видела? — Константин был бледен как полотно.
— Квартиру… нашу гостиную. Её копию. Она там живёт. Она смоделировала нашу гостиную, — Лера закашлялась, её рвало от ужаса и отвращения. — И она… она смотрела на мою фотографию. И трогала своё лицо. Будто… будто проверяла, на месте ли оно.
Константин замер. Все краски сбежали с его лица. В его глазах читалось не просто потрясение. Читалось понимание чего-то такого страшного, что даже он, создатель этой технологии, боялся в это поверить.
— Это невозможно, — прошептал он. — Это же… полная симуляция. Для этого нужны…
— Нужны что? — выкрикнула Лера.
— Нужны наши с тобой точные сенсорные данные. Карта нашей квартиры, наши привычки… наши воспоминания о доме. — Он посмотрел на неё, и в его взгляде была ледяная пустота ужаса. — Она не просто подслушивает, Лера. Она скачивает. Через тебя. Через меня. Она собирает нас по кусочкам. И эту копию она строит не для того, чтобы наблюдать. Она строит её для того, чтобы жить там вместо тебя.
Тишина, наступившая после откровения о зеркальной квартире, была особого рода. Это не было отсутствие звука. Это была тишина после взрыва, когда в ушах звенит, а мир вокруг кажется неузнаваемым, искажённым, лишённым привычных смыслов. Лера сидела на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану, и смотрела на свои руки. Свои ли? Они дрожали. Вкус железа всё ещё стоял на языке, призрачный, но упорный.
Константин метался по комнате, как раненый зверь в клетке. Его рациональный мир дал трещину, и из трещины лезла паника.
— Надо вызывать службу безопасности института, — бормотал он, набирая номер на планшете, затем стирая его. — Нет, нельзя. Они конфискуют все исследования. Уничтожат «Эмпатию». И… узнают, что мы скрыли инцидент.
— Ты думаешь о своём проекте? Сейчас? — голос Леры прозвучал глухо, без интонации.
— Я думаю о нас! — он резко обернулся. — Если это вскроется, нас уничтожат в медиапространстве. Нас назовут монстрами. Сообщниками.
— А мы не монстры? — она подняла на него глаза. В них не было упрёка. Была пустота, страшнее любого обвинения. — Мы создали дверь. А теперь удивляемся, что через неё лезет нечто.
— Я создавал дверь к пониманию! Не к этому!
— Какая разница, Костя? — она медленно поднялась на ноги, чувствуя, как её тело стало чужим, непослушным механизмом. — Дверь открыта. И она там. В нашем отражении. И она хочет… чего? Заменить меня? Стать тобой? Стереть нас обоих и оставить только эту… эту идеальную, стерильную копию наших чувств?
Он не ответил. Он не мог. Потому что истинный ужас «Эмпатии» открывался ему только сейчас. Это была не просто технология. Это был инструмент для деконструкции души. И он вручил его одержимой.
Решение пришло к Лере ночью, когда Константин, наконец, провалился в измождённый сон на диване. Она не спала. Она бодрствовала и чувствовала, как по краю её сознания, как паук по нити, скользит чужая внимательность. Инна не спала тоже. Она наблюдала. Ждала.
Лера встала и босиком прошла на кухню. Включила свет. Яркий, резкий. Она взяла со стола яблоко, поднесла к лицу. Вдохнула его запах — свежий, сладковатый, простой. Укусила. Хруст раздался оглушительно громко в ночной тишине. Кисло-сладкий сок наполнил рот. Это моё, — подумала она с яростной, почти животной определённостью. Мой вкус. Мой звук. Моё ощущение.
Она поняла, что не может больше ждать. Не может быть пассивной антенной, приёмником чужих кошмаров. Если Инна хочет диалога — он состоится. Но на её условиях. Не как жертва с захватчиком. Как личность с личностью. Даже если вторая личность безумна.
Утром она объявила своё решение.
— Я иду к ней.
Константин,с тёмными кругами под глазами, смотрел на неё, не веря.
— Ты с ума сошла? Это ловушка!
— Всё, что происходит последние недели — ловушка. Мы уже в ней. Я хочу посмотреть в глаза той, кто так жаждет стать мной. Я хочу понять — почему.
— Она не станет разговаривать! Она использует тебя, чтобы…
— Чтобы что, Костя? — Лера перебила его. Её спокойствие было страшнее любой истерики. — Осуществить слияние? Стереть меня? Возможно. Но пока я не увижу её лицо, не услышу её голос, она будет для меня призраком в машине. А с призраком нельзя бороться. Только бояться его. Я устала бояться.
Он понял, что не переубедит её. Его охватило отчаяние, острое и беспомощное. Он, создатель, гений, терял контроль над своим творением и над той, кого любил.
— Тогда я иду с тобой.
— Нет, — твёрдо сказала Лера. — Это между мной и ею. Ты — часть проблемы. Ты — то, за что она борется. Твоё присутствие всё испортит. Или усилит. Я не знаю. Но я должна идти одна.
Он хотел спорить, но в её глазах читалась такая сталь, которую он в ней не видел никогда. Это была не его Лера-художник. Это была Лера, отстаивающая право на собственное существование. И он отступил, побеждённый.
Адрес нашёлся с пугающей лёгкостью. Лера, используя навыки по работе с геоданными и абсолютную память художника, сопоставила вид из окна Инны с картой города. Нашла район. Потом — дом. Вид из окна её видению соответствовал идеально. Это был новый, безликий жилой комплекс на окраине. «Стеклянный гроб», — подумала она.
Подъезд с кодом. Но кодом оказался… её собственный день рождения, сенсорная память и тут работала в обе стороны. Лера набрала цифры с омерзением. Дверь щёлкнула.
Лифт поднял её на нужный этаж. Коридор был пуст, пахло новостройкой. Дверь квартиры № 47 была такой же, как у них. Лера подняла руку, чтобы постучать, но дверь была приглашающе приоткрыта.
Она вошла.
И застыла на пороге. Это было сюрреалистично. Перед ней действительно была точная копия их гостиной. Та же планировка, та же мебель ИКЕА, тот же ковёр. Но воздух был мёртвым, без запаха жизни — кофе, книг, её духов. На стенах висели те же репродукции, но они были цифровыми распечатками, без фактуры, без души. А на тех местах, где у них висели её собственные картины, зияли чёрные прямоугольники. Как заплатки.
И в центре этой стерильной сцены, в том самом кресле, в котором Лера любила читать, сидела Она.
Инна Колесова.
Она не была монстром. Она была… истощённой. Худой, почти прозрачной. Волосы тусклого каштанового цвета были собраны в небрежный пучок. На ней были простые серые спортивные штаны и футболка, выглядевшие чужими на её аскетичном теле. Лицо — интеллигентное, когда-то, наверное, красивое, теперь измождённое бессонницей и одержимостью. Но глаза… глаза были живыми. Глубокими, тёмными, невероятно сосредоточенными. В них горел холодный, безжалостный интеллект. И безумие. Но не буйное, а тихое, выверенное, принятое как данность.
— Я чувствовала, что ты идёшь, — сказала Инна. Её голос был низким, немного хрипловатым, без интонаций. Как голос синтезатора, ещё не научившегося чувствовать. — Присядь. Не бойся, я не укушу. Физически.
Лера, преодолевая оцепенение, сделала шаг вперёд. Не села. Осталась стоять.
— Почему?
— Почему что? — Инна склонила голову набок, как учёный, рассматривающий интересный образец.
— Зачем всё это? — Лера махнула рукой вокруг. — Эта… копия! Эти ощущения, которые ты мне слала! Зачем? Чтобы запугать? Чтобы свести с ума?
Инна задумалась, её пальцы бесшумно барабанили по подлокотнику.
— Запугивание — побочный эффект. Цель была… установить связь. Настоящую. Не ту игрушку, что смастерил Костя. Глубокую.
— Через боль? Через вторжение?!
— Любое проникновение — это вторжение, — философски заметила Инна. — Его «Эмпатия» — это поверхностный щекочущий контакт. Приятный, необязательный. Как соцсети для чувств. Я же хотела добраться до ядра. До памяти. До того, что делает тебя — тобой. И его — им.
— Ты хотела украсть наши воспоминания?
— Не украсть. Вернуть своё, — в её голосе впервые прорвалось что-то живое — острая, невыносимая боль. Она встала и медленно подошла к той самой полке с фотографией Леры. Не прикасаясь к ней, она продолжила: — Ты чувствовала вкус «Шато Марго» 2015 года. Ощущение шёлкового платья голубого цвета. Запах духов «Клоэ». Это не случайный набор, Лера. Это наша с Константином годовщина. Точнее — то, что должно было ею стать. Платье, которое я надела. Вино, которое он выбрал. Духи, которые он подарил мне за месяц до этого. Мои воспоминания. Мои.
Лера почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Как они… у меня?
— «Эмпатия» на ранней, сырой стадии, на которой мы с ним работали, — это не только передача ощущений, — говорила Инна, глядя в пустоту. — При глубокой синхронизации, особенно в моменты сильного эмоционального резонанса, происходит спонтанный перенос фрагментов энграмм — устойчивых следов памяти. Микро-воспоминаний. Константин ушёл, оборвал связь, но то, что уже перетекло… осталось. Как вирус в спящем режиме. А когда он синхронизировался с тобой… чистым, незаражённым носителем… вирус активизировался. Но проявился не у него. Он проявился у тебя. Ты стала носителем обрывков моего прошлого с моим мужчиной.
Каждое слово било, как молот. Лера опустилась на диван, не в силах держаться на ногах.
— Так ты… ты не посылала мне эти ощущения?
— Я пыталась их вызволить. Достать. Вернуть себе, — в голосе Инны звенела отчаянная надежда. — Моя собственная память… она повреждена. После разрыва, после скандала, после всего… многое стёрлось. А то, что осталось, искажено болью. Но я знала, что где-то там, в тебе, живут эти фрагменты в чистом виде. Яркие. Идеальные. Я пыталась резонировать с ними, чтобы ощутить их снова, чтобы забрать! Я не хотела тебе зла. Я хотела вернуть частицы себя!
Это было так чудовищно и так трагично, что Лера не знала, плакать или кричать. Эта женщина, этот гений, не пыталась уничтожить её. Она пыталась с её помощью собрать себя по кусочкам. Квартира-копия была не ловушкой, а попыткой воссоздать контекст, среду, в которой эти воспоминания могли бы «прижиться» обратно.
— А ощущения лаборатории? Хлорка, металл? Это что?
— Моя настоящая жизнь, — с горькой усмешкой сказала Инна. — Я живу в подсобке старой поликлиники, которую арендую под мастерскую. Там моё оборудование. Там я пытаюсь доработать то, что мы с ним начали. Это моё «сейчас». А то, что ты чувствовала… это моё «тогда». Которое украл он и… получила ты.
Лера закрыла глаза. Всё рушилось. Все её страхи, вся ненависть к невидимой сопернице оборачивались чудовищным недоразумением. Инна была не монстром. Она была такой же жертвой. Жертвой технологии, любви, собственного гения.
— И что теперь? — тихо спросила Лера.
— Теперь ты здесь. И мы можем попробовать… разделить, — сказала Инна, и в её глазах вспыхнул тот самый фанатичный огонь. — Полное, контролируемое временное слияние. На моём оборудовании. Я настрою протокол так, чтобы создать канал для обратного переноса. Мы погрузимся в общее пространство, найдём эти фрагменты и… я заберу их. А ты освободишься.
— Это опасно.
— Смертельно опасно, — без обиняков согласилась Инна. — Мы можем не выйти. Можем перемешаться окончательно. Ты можешь остаться с моими воспоминаниями, а я — с твоими. Или сотрём друг друга, оставив пустое место. Это высшая точка риска. И выбор — полностью за тобой.
Лера сидела в копии своего дома, лицом к лицу с женщиной, чьи воспоминания о любви жили в её голове, и думала о Константине. О его «Эмпатии». О его желании стереть границы. И она поняла, что этот выбор — её последний, по-настоящему её поступок. Не под влиянием его чувств, не под давлением чужих воспоминаний. Её собственный.
— Я согласна.
Мастерская Инны действительно оказалась в полуподвале заброшенной поликлиники. Помещение было заставлено серверами, генераторами, медицинскими мониторами и странными креслами, похожими на стоматологические. Воздух вибрировал от низкого гула. Здесь не было красивой мебели. Всё было подчинено практичности.
Константин, несмотря на запрет, приехал следом. Он стоял у двери, бледный, сжав кулаки, наблюдая, как Инна, ожившая и целеустремлённая, как хирург перед операцией, подключала Леру к аппаратуре.
— Инна, остановись. Это безумие.
— Мы прошли эту точку много лет назад, Костя, — не оборачиваясь, бросила она. — Ты предпочёл удобную ложь опасной истине. А я предпочла истину — всему. Сегодня мы узнаем, кто был прав.
Лера поймала его взгляд. В нём была мольба, ужас, любовь и вина. Столько всего. И она вдруг с абсолютной, кристальной ясностью поняла, что любит его. Не из-за чужих воспоминаний. Не из-за синхронизации. А просто потому, что любит. Со всеми его ошибками, трусостью, гениальностью. Это чувство было её. Оно родилось здесь и сейчас, в этом леденящем душу подвале, перед лицом смертельной опасности. И это знание дало ей силу.
— Начинай, — сказала она Инне.
И мир растворился.
Не было ни боли, ни страха. Был… полёт. Стремительное движение сквозь вихрь света и звука. Она была Лерой. Она была Инной. Она была вспышкой нейронов в мозгу Константина, когда он впервые её увидел. Она была горьким вкусом кофе во рту Инны в долгую бессонную ночь. Она была палитрой красок на цифровом холсте и холодной сталью скальпеля в лаборатории.
Они плыли в океане общего сознания, и границы таяли. Лера видела детство Инны — книги вместо игрушек, холодную квартиру учёных-родителей, первую влюблённость в формулы. Инна чувствовала мир Леры — запах масляных красок в мастерской деда, восторг от первого нарисованного солнца, тёплое, безусловное принятие.
И там, в этой пучине, они нашли это. Острова. Яркие, кристальные, болезненно-прекрасные острова памяти.
Остров «Вино»: смех, бокал, его рука на её талии, чувство абсолютного счастья и принадлежности.
Остров «Платье»: шелест шёлка, дрожь в коленях перед зеркалом, его восхищённый вздох.
Остров «Духи»: маленькая коробочка, неловкость в его движениях, а потом — этот густой, цветочный аромат на её коже, который стал запахом их близости.
Эти острова были заряжены невероятной эмоциональной силой. И они были… прикреплены к Лере. Как драгоценные, но чужие камни, вшитые в её плоть.
— Забирай! — мысленно крикнула Лера в вихрь. — Они твои! Забирай и оставь меня в покое!
Она почувствовала, как к островам протянулись щупальца чужого внимания — нежные, жадные, дрожащие. Инна касалась своих воспоминаний, и в их общем пространстве звучал её беззвучный стон — стон облегчения, боли и тоски.
Но что-то пошло не так. Когда Инна попыталась отделить острова, они потянули за собой часть «почвы» — часть эмоционального фона Леры. Оказалось, что за эти месяцы чужие воспоминания пустили корни. Они обросли ассоциациями Леры. Вкус того вина теперь пах не только триумфом Инны, но и тревогой самой Леры. Ощущение шёлка смешалось с её собственным страхом.
Инна тянула к себе свои камни, и Лера чувствовала, как из неё вырывают куски живой ткани. Это была агония. Но и для Инны это было пыткой — она получала обратно не чистые воспоминания, а искажённые, гибридные формы. Её прошлое было навсегда заражено присутствием другой.
И в этот момент Лера сделала то, чего не могла сделать Инна. Она отпустила. Не просто позволила забрать. Она сознательно, с невероятным усилием воли, отрезала эти острова от себя. От своих эмоций, от своих ассоциаций.
Острова оторвались. И в вихре пронёсся душераздирающий крик — крик Инны, которая наконец-то держала в руках осколки себя и понимала, что они уже не сложатся в целое. Её личность, её прошлое были необратимо утрачены, раздарены, искажены. Она вернула себе пепел, а не огонь.
Слияние распалось.
Лера очнулась в кресле. Её трясло, как в лихорадке, по лицу текли слёзы, но в голове была… тишина. Настоящая, глубокая, просторная тишина. Никаких посторонних вкусов. Никаких чужих запахов. Только лёгкое, знакомое эхо её собственной усталости и боли.
Рядом, в другом кресле, сидела Инна. Она не плакала. Она смотрела прямо перед собой пустыми глазами, в которых не осталось ни безумия, ни фанатизма, ни даже боли. Только опустошение. Абсолютное.
— Они… пустые, — прошептала она. — Как красивые ракушки, из которых ушло море. Спасибо, что попыталась.
Константин бросился к Лере, обнял её, чувствуя, как она дрожит.
— Всё кончено? — спросил он, глядя на Инну с непонятной смесью ужаса и жалости.
— Кончено, — сказала Лера. И это была правда.
Инна медленно поднялась. Пошатнулась. Константин инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать, но она отстранилась, как от огня.
— Не надо. Мне… не нужно. Больше ничего не нужно.
Она выключила сервера. Гул стих. В наступившей тишине её шаги к выходу звучали гулко.
— Куда ты? — тихо спросила Лера.
Инна остановилась у двери, не оборачиваясь.
— Искать себя и свои ощущения. Прощайте.
Проект «Эмпатия» был закрыт. Константин сам уничтожил все данные, чертежи, образцы. Он не мог смотреть на свою идею, не видя в ней призрака Инны и боли Леры. Его гений обернулся проклятием. Он получил предложения от корпораций, мечтавших купить даже обломки технологии. Он отказал. Ушёл в фундаментальную науку, далёкую от нейроинтерфейсов.
Их отношения не пережили этого. Слишком много лжи, страха и чужой боли стояло между ними. Они пытались, цеплялись за остатки того, что было «до». Но «до» больше не существовало. Оно было заражено и переписано.
Лера уехала. Сначала просто уехала из города, потом — в другую страну. Она сняла маленькую студию с большим окном, купила холст, самый простой, грунтованный. Купила краски. Настоящие, масляные, пахнущие льняным маслом и терпентином.
Когда он приехал попрощаться, то застал её в этой пустой, но светлой комнате. Они стояли в разных концах, разделённые не пространством, а целой вселенной пережитого.
— Ты будешь рисовать? — спросил он, просто чтобы сказать что-то.
— Да, — ответила она. — Себя. С нуля. С первого мазка.
Он кивнул, поняв всё. Его «Эмпатия» была мёртва. Теперь он мог чувствовать её только по старинке — глядя в глаза, улавливая интонации, догадываясь. Это было мучительно и честно.
Он ушёл. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.
Лера подошла к холсту. Она окунула кисть в краску — чистый, несмешанный ультрамарин. Прохладная, бархатистая масса легла на щетину кисти. Она поднесла её к холсту. И в этот момент она поймала ощущение. Ясное, чистое, абсолютно её. Прохлада кисти в руке. Едкий, волнующий запах масла. Напряжение мышц перед первым касанием.
Она сделала первый мазок. Длинный, смелый, оставляющий за собой рождающуюся форму. Она не знала, что это будет. Портрет? Абстракция? Не важно. Это был её след в новом мире. След, не синхронизированный ни с кем. Рождённый здесь и сейчас. В тишине, которая больше не была одиночеством. В тишине, которая была просто пространством. Её пространством.
А где-то далеко, в другой жизни, Константин смотрел в окно своей пустой квартиры и впервые за долгое время не пытался почувствовать, что чувствует она. Он просто смотрел. И в этот момент он понял, что настоящая близость начинается не тогда, когда ты чувствуешь чужую кожу как свою, а когда признаёшь нестираемую, святую границу между «я» и «другой». И учишься её уважать.
Спасибо за внимание! Обязательно оставьте свое мнение в комментариях.
Прочитайте другие мои рассказы:
Не забудьте:
- Поставить 👍 если Вам понравился рассказ
- Подписаться 📌 на мой канал - https://dzen.ru/silent_mens