Ольга уставилась на чек из кармана куртки мужа. Ювелирный салон «Агат». Серьги золотые с фианитами. Дата — вчерашняя.
Руки задрожали. Неужели?
Через три дня ей стукнет сорок пять. Павел никогда не дарил ничего дороже флакона духов за полторы тысячи. А тут — золото. Настоящее золото.
— Димка, иди обедать! — крикнула она в коридор, пряча чек обратно в карман.
Нельзя портить сюрприз.
Сердце колотилось так, будто она школьница, а не измотанная жизнью женщина с вечно больной спиной и мечтой выспаться хоть раз. Неделю назад они спорили из-за зимних ботинок для сына.
— Оль, ты же видишь, сейчас туго с деньгами, — тогда сказал Павел, отворачиваясь от неё. — Премию не дали, страховка на машину. Пусть пока в кроссовках походит.
— Паш, у него нога выросла. Жмут они ему.
— Ну потерпит. С зарплаты купим.
Димка промолчал. Хороший парень, всё понимает. Семнадцать лет — не маленький, видит, как у них каждый рубль на счету. Не канючит, как другие, айфоны там, кроссовки за двадцать тысяч.
А теперь — пятьдесят две.
Ольга прижала ладони к щекам. Значит, нашёл деньги. Отложил. Может, занял у кого. Для неё. Любит, значит. Помнит.
В животе приятно заныло от предвкушения. Даже плита, обляпанная жиром, и пакет немытого белья в ванной вдруг перестали раздражать.
Вечером Павел пришёл обычный — помятый, уставший. Молча ел гречку, листал телефон.
— Как день? — спросила Ольга, подсаживаясь к нему.
— Да нормально. Отчёты эти достали. — Он поднял глаза. — Мать звонила?
— Нет. А должна была?
— Она всё дуется. Из-за дачи той. — Павел отложил вилку. — Говорит, ждала нас, давление у неё скакало, а мы не приехали.
Историю Ольга помнила. Свекровь требовала, чтобы они примчались закрывать дачный сезон в прошлые выходные. Но у Димки была олимпиада по физике, а у Ольги разболелась голова так, что темнело в глазах. Поездка сорвалась.
Тамара Ильинична устроила концерт по телефону: «Конечно, мать старая, никому не нужна, вот помру одна, никто и не узнает».
— Паш, мы же всё объяснили, — мягко сказала Ольга. — Я встать не могла.
— Она старая, Оль. Обидчивая стала. — Павел виноватым взглядом посмотрел в тарелку. — Надо как-то сгладить.
Ольга вздохнула. «Сгладить» обычно означало, что ей придётся два часа слушать монологи о том, какая она плохая хозяйка, и кивать.
Но сегодня даже свекровь не могла испортить настроение. У Ольги была тайна. Маленький чек на пятьдесят две тысячи, греющий душу.
— Давай пригласим её на мой день рождения, — легко согласилась она. — Торт поедим, она отойдёт.
Павел странно на неё посмотрел, но промолчал.
Следующие два дня Ольга парила над землёй. Даже зашла мимо салона «Агат» — просто глянуть. В витрине сверкали десятки серёжек. Какие выбрал Павел? Длинные? Капельки? Пусеты?
Совесть кольнула: пятьдесят две тысячи. На эти деньги можно было Димку одеть с ног до головы. Но она тут же себя одёрнула. Хоть раз в жизни муж решил сделать королевский подарок. Разве она не заслужила?
Утро дня рождения началось с тихого трепета в груди. Ольга проснулась раньше будильника, лежала с закрытыми глазами и слушала, как Павел шаркает по кухне.
Шаги приблизились.
— Оль, с днём рождения! — Павел стоял у кровати, пряча что-то за спиной.
Она села, сияя.
— Вот! — Он вытащил большую коробку. — «Бош», двенадцать скоростей, измельчитель есть, венчик. Всё как ты хотела.
Блендер. Новенький, в плёнке.
Ольга смотрела на коробку. Во рту пересохло.
— Ты же говорила месяц назад, что блендер нужен, — продолжал Павел довольно. — Вот, по акции взял, десять тысяч вышло, но вещь отличная. А это... — он протянул конверт, — на мелочи всякие. Крем там, шампунь.
В конверте лежал сертификат «Магнит Косметик». Тысяча рублей.
В комнате стало очень тихо. Слышно было, как тикают часы.
А где серьги?
— Спасибо, — выдавила Ольга. Голос был чужой.
— Чего ты такая кислая? — Павел наклонился, чмокнул её в щёку. — Не выспалась? Давай, вставай, кофе сварил. Вечером мать придёт, надо стол готовить.
Он вышел. Ольга осталась сидеть с коробкой на коленях.
Может, это шутка? Может, серьги будут вечером? При гостях, при маме — торжественно? Конечно. Он тянет интригу.
Эта мысль успокоила. Она встала и пошла на кухню.
День прошёл в готовке. Димка вернулся из школы, протянул ей самодельную открытку и шоколадку.
— Мам, прости, денег нет. Я летом подработаю...
— Сынок, это самый лучший подарок. — Она обняла его, и перед глазами вдруг защипало. Ребёнку ботинки купить не можем, а она о золоте мечтает.
К шести стол был накрыт. Павел надел светлую рубашку, Ольга — своё тёмно-синее платье, единственное приличное.
Она всё ещё ждала. Сейчас придёт свекровь, сядем, и он достанет коробочку.
Звонок.
— Я открою! — Павел метнулся в прихожую.
Громкий голос Тамары Ильиничны:
— Ой, не суетись, дай отдышаться, пятый этаж!
Свекровь вплыла в комнату — поджатые губы, оценивающий взгляд, которым она сразу просканировала стол.
— С днём рождения, Оля, — сказала она, протягивая коробку «Коркунова». — Вот, к чаю.
— Спасибо, Тамара Ильинична.
Расселись. Павел суетился, разливал компот, накладывал салаты.
— Мам, холодца? Оля вчера варила.
— Положи чуть-чуть, только на ночь вредно, — вздохнула свекровь.
Она поправила волосы, закладывая прядь за ухо.
И Ольга увидела.
В ушах Тамары Ильиничны сверкали массивные золотые серьги с крупными камнями. Они ловили свет и отбрасывали зайчики на скатерть.
Это были они.
Те самые.
На пятьдесят две тысячи.
Мир качнулся. Звуки стали глухими, ватными.
Тамара Ильинична перехватила её взгляд. Лицо старушки расплылось в довольной улыбке. Она кокетливо качнула головой, и серьги засверкали ещё ярче.
— Красивые, правда? — громко спросила она, глядя Ольге в глаза. — Это Пашенька мне подарил.
Павел поперхнулся, закашлялся. Уставился в тарелку.
— Сынок знает, что мама любит, — продолжала ворковать Тамара Ильинична, поглаживая серьгу. — Я на него обиделась, что на дачу не приехали. Плакала весь вечер. А он приехал на следующий день, привёз подарочек. Сказал: «Мамочка, это тебе на примирение, ты же у меня одна».
Ольга медленно перевела взгляд на Павла.
Он сидел красный, не поднимая глаз.
— На примирение? — тихо переспросила Ольга.
Внутри что-то лопнуло. Звонко, как струна.
— Ну да, — охотно подтвердила свекровь. — А как иначе? Мать беречь надо. Она старенькая, много не просит, только внимание. Вот Паша и проявил внимание. Не пожалел денег для матери.
— А на ботинки Димке денег не было, — отчётливо произнесла Ольга.
За столом повисла тишина.
— Оль, ну зачем ты, — пробормотал Павел. — Мама расстроилась, надо было... Это же мама. А ботинки купим, зарплата через неделю.
— Пятьдесят две тысячи, — сказала Ольга. — Ты потратил пятьдесят две тысячи на серьги матери, чтобы она не дулась. А сыну мы сказали «потерпи». А мне ты подарил блендер по акции.
Тамара Ильинична фыркнула.
— Ты чужие деньги считаешь? — возмутилась она. — Сын матери подарок сделал, а невестка в карман залезла! Меркантильность какая. Я всегда говорила...
— Замолчите, — сказала Ольга.
Тихо. Но так, что свекровь поперхнулась.
Ольга встала. Стул с противным скрежетом отъехал назад.
Вся их жизнь — это бесконечное «потерпи», «подождём», «мама обидится». Она экономит на колготках, Димка ходит в старой куртке, а Павел покупает маме индульгенции за пятьдесят тысяч.
Это не любовь. Это трусость.
— Оль, сядь, гости же... — начал Павел.
Ольга подошла к тумбочке, достала сертификат и положила перед свекровью.
— Вот, Тамара Ильинична. Это вам. Шампунь купите.
Потом взяла блендер — тяжёлый, в яркой коробке.
— А это, Паш, тебе. Будешь себе коктейли делать.
— Ты что творишь? — прошипел муж. — Сядь немедленно!
— Дим, собирайся, — Ольга повернулась к сыну. — Мы идём в магазин.
— Куда? Ночь на дворе! — взвизгнула свекровь. — Паша, ты видишь, что она делает!
— Мы идём покупать зимние ботинки, — спокойно сказала Ольга. — И куртку. И телефон новый, если захочешь.
— На какие деньги? — рявкнул Павел, вскакивая. — Я же сказал — зарплата через неделю! Карта пустая!
Ольга усмехнулась. Подошла к серванту, где в старой фарфоровой сахарнице лежала заначка — деньги, которые она откладывала с подработок два года. Копила на ремонт зубов. Двадцать пять тысяч. На ботинки хватит.
— Не переживай, — бросила она мужу. — Я свои беру. А ты пока маму развлекай. Расскажи ей, как нас любишь.
Она сунула деньги в сумку.
— Димка, пошли.
Сын, всё поняв, вскочил и побежал в коридор.
— Оля! Если ты сейчас уйдёшь... — начал Павел, но осёкся под её взглядом.
В этом взгляде не было ни страха, ни просьбы.
Там было пусто.
Они вышли в подъезд. Дверь захлопнулась, отсекая вопли Тамары Ильиничны.
На улице моросил дождь. Ольга вдохнула сырой воздух полной грудью. Чек из кармана Павловой куртки всё ещё лежал у неё в сумочке — она забыла положить его обратно. Проходя мимо урны, Ольга достала смятую бумажку и разжала пальцы. Белый комок упал в лужу.
— Мам, а правда ботинки купим? — тихо спросил Дима.
— Правда, сынок. И не только ботинки.
Она взяла сына за руку.
— Зайдём в кафе, пиццу съедим. Большую.
Ольга перешагнула через лужу и ускорила шаг. Ей вдруг стало легко.
Завтра она купит себе новый блендер. Сама.