Проснулась я ещё до первых петухов. И не от их крика, а от знакомого, насквозь пронизывающего шелеста. Того самого, от которого сжимается сердце и холодеет в груди. Подошла к окну, отёрла рукой заиндевевшее стекло и ахнула: «Мама дАрАгая!»
Света белого не видно. Буря. Настоящая мартовская метель, разыгравшаяся на славу. Единственный фонарь в нашем «Медвежьем углу» раскачивался на столбе, как пьяный, и свет его, жёлтый, тонущий в белой мгле, отчаянно бился о снежную стену, пытаясь пробиться сквозь неё. Снег валил не хлопьями, а сплошной, косой пеленой, и ветер бил им в стёкла с такой силой, что казалось, вот-вот разобьёт. «Вот вам и „С праздником, дорогие женщины!“ — с горькой иронией подумала я. — Все как всегда. Наметёт сейчас по самые небалуй, чтоб трудящиеся женщины с утра пораньше на ногах были, не засиживались в праздности, не забывали о своём высоком предназначении».
В доме сразу стало зябко, холод прокрадывалась сквозь стены. Я потрогала батареи отопления, отец давно сделал водяное, от печки. Тёплые, но не жаркие. Подкинула в топку охапку дров, а сверху — хорошую порцию угля, чтоб дали жару и долгого огня. Взглянула на часы с кукушкой на стене — без четверти четыре. Рано. Ещё темнота кромешная. Я нырнула обратно под пуховое одеяло, натянув его почти на голову. Как же тут хорошо, тепло, уютно… Вот только через пару часов — обратно в этот холод, в этот ревущий ад. От одной мысли мурашки побежали по спине.
Задремала я ненадолго, и сны были тревожные, перепутанные с воем ветра за окном.
Проснулась с первым серым светом, пробивавшимся сквозь снежную завесу. Как и предполагала, во дворе намело основательно. Сугробы легли причудливыми, резкими волнами, засыпав калитку и половину крыльца. Но!.. Что за диво? Мой профЭссор уже катался на большой, широкой лопате, энергично разбрасывая снег. Движения были неловкие, но старательные. Ого! Раньше меня вскочил.
— Клаудия! — закричал он, увидев меня в окне, и помахал рукой в огромной варежке.
Я вышла на крыльцо, и ветер тут же ударил в лицо ледяными иглами, пытаясь сорвать платок.
—Идём во времянку! Сдует тут! — закричала я в ответ, едва слыша собственный голос.
Он послушно воткнул в сугроб лопату и, согнувшись, побежал ко мне, проваливаясь в рыхлый снег. Отряхнулся на пороге, и тут я увидела… Божечки мои! Да он в валенках! Настоящих, деревенских, войлочных, по колено. И где нашёл-то? Они были хоть и старые, но целые.
— Смешной? — спросил он, заметив мой удивлённый взгляд. Лицо его было красным от мороза, а глаза — весёлые, возбуждённые. — Это я на потолок лазил , нашёл. Там ещё много всего. И шапку! — С торжеством снял с головы и показал мне ушанку из хорошего меха, почти новую. — Вот!
— Нормально! — одобрила я, пряча улыбку. — Сегодня, по такой погоде — самое то. Сейчас затоплю плиту, чайку согреем… У тебя как? Тепло?
— Да! Я с вечера угля подсыпал, там в сарае немного есть. Клаудия! — Он вдруг снова замялся, и на его лице появилось то самое выражение — школьника, получившего двойку и вынужденного нести дневник родителям. Бесит меня эта его привычка к самоуничижению! Он топтался на пороге, мял в руках свою новую шапку. Прямо картина Решетникова «Опять двойка»! У бабушки моей такая репродукция вырезанная из журнала висела на стене, в назидание сыновьям, а рядом — ремень на гвоздике. — Я приглашаю тебя сегодня на праздничный ужин!
— Опять? — не сдержалась я.
— Да. Сегодня же твой день. А так как я единственный мужчина в радиусе… ну, неважно, — он махнул рукой, — то моя прямая обязанность сделать этот день незабываемым. Хоть б на… до следующего праздника.
— Альберт! Ну какие гости в такую погоду? — закрыла я поддувало печи. Поленья весело затрещали, сразу запахло жаром, уютом, безопасностью.
— А я… я приду за тобой. Ты точно не заблудишься.
- Я не заблужусь! — подумала я, усмехнувшись в душе. — Главное, чтоб ты не блудил, когда ко мне пойдёшь в такую метель! - Но вслух промолчала. Обещала же Борьке не трогать соседа своим острым языком. — Хорошо, — сдалась я. — Только…
— Я знаю, — перебил он, и в глазах его блеснула уверенность. — Управимся по хозяйству, и потом… — О, какой знаток моих привычек! Не прошло и месяца…
С помощью Альберта, который работал как заправский ледокол, пробивая мне дорогу к сараям, мы управились быстро. Хотя «ледокол» из него был смешной — высокий, худой, то и дело поскальзывающийся и норовивший спрятаться за черенок лопаты от особо яростных порывов ветра.
С чувством выполненного соседского долга, со свежими яйцами и парным молоком от Машки, он, довольный, «отплыл» к себе, а я побрела в дом. От завтрака он отказался, сославшись на дела. Видно, спешил, что-то задумал.
- Господи! — взмолилась я, глядя на иконы в красном углу. — Сделай так, чтоб хату не спалил, сам не покалечился и меня не отравил… Мне ещё сына надо женить и внуков понянчить хочу!
И будто в ответ на мою молитву, залился трелью телефон. Сердце ёкнуло.
— Мамуля! С праздником! — Раздался голос сына, и в душе сразу разлилась такая тёплая, сладкая радость, что слёзы сами навернулись на глаза. Вот он, настоящий праздник, начался! — Здоровья! Счастья во всём! И в личной жизни тоже! Ты ж у меня… Ты самая лучшая мама на свете! Я тебя люблю!
Слёзы, без команды «на старт, марш!», потекли по щекам сами.
—Спасибо, родной! И я тебя очень люблю! Ты моё счастье! Личное! — выдохнула я. — Что это ты так рано? И… ты что там делаешь? — На заднем плане я явственно услышала шипение масла на сковороде и глухой стук, словно упала крышка. Странно. Он обычно бутербродами обходился.
— Нуууу… я тут… блинчики…
— Что? — я чуть мимо табуретки не села от удивления. — Ты… блинчики… с утра?.. Саша! Кому? Я… я правильно поняла? — Сердце радостно подпрыгнуло и застряло где-то в горле. — У тебя девушка?
— Мам, от тебя ничего не скроешь, — усмехнулся он. — Ты там… вы с Львовичем не подзорную трубу, а, похоже, телескоп соорудили?
— Саша! Рассказывай маме! Не рви сердце! Она… как зовут? Она… метель стихнет, и ко мне. Вместе! Ты когда… давай свадьбу после Пасхи, можно на Троицу.
— Мамаааа! Ну ты… сразу жениться, ко мне… мы совсем недавно… рано ещё об этом, мам.
— Рано? — вспыхнула я. — Как спать вместе, так вовремя, а как жениться… Ах, ты, балбес, кобель ! Ты у меня ж хороший мальчик, порядочный! Сашааа!
— Мам, успокойся! Дай нам время. Обязательно приедем. Только позже. И… её Лизой зовут.
— Лизааа! — протянула я, словно пробуя это имя на вкус. Оно было сладким и светлым. — Мне нравится. Такое нежное! А она…
— Мам, она тоже. Ну всё! А то не успею! Блины сгорят.
— Сын! — строго сказала я. — Не обижай Лизу, не позорь меня! Убью! Ты меня знаешь!
— Знаю, мам! Всё хорошо! С праздником! Целую крепко!
Я ещё долго сидела с тёплой трубкой в руках, прижав её к груди, словно это был не кусок пластмассы, а живая связь с самым дорогим человеком.
— Лиза… Господи! Спасибо! Услышал мои молитвы! Пусть у них всё сладится! — прошептала я, глядя в потолок. — Обещаю быть хорошей свекровью. Мамой… не назойливой.
Настроение, несмотря на завывающую за окном погоду, стало великолепным, праздничным по-настоящему. Я будто на крыльях летала по дому, делая всё быстро и легко. Навела идеальный порядок, потом схватилась за тесто — решила испечь к вечернему застолью большой сладкий и пирог с капустой и яйцом. А ещё голубцы накрутить — мясо из морозилки как раз отошло.
Петь и плясать хотелось от такой новости! В уме я уже подсчитывала сбережения, прикидывала, сколько выручу к Пасхе за кабанчиков, представляла сына женихом. Красавцем! Обязательно в костюме-тройка, с галстуком. Ох, и гульнём же мы тогда на свадьбе!
В обед, пока пирог румянился в печи, я снова открыла старый платяной шкаф. Надо же наряд выбрать к ужину. Всё моё добро вдруг показалось каким-то унылым, серым, потёртым жизнью.
- Надо обновить маленько гардероб, — решила я. — А то сноха приедет, а я… как чучело огородное.
Достала свой проверенный, почти столетний костюм тёмно-зелёного, цвета хвои, оттенка. Блузку к нему — цвета топлёного молока, с кружевным воротничком и манжетами. И… бусы. Старые, стеклянные. Но захотелось вдруг быть красивой. Впервые за… за много-много лет. Не просто опрятной, а именно красивой.
С Альбертом мы управлялись дружно. Он дал мне «академический час» на переодевание. Я сразу вручила ему остывающие пироги и кастрюлю с голубцами. Он отнекивался, говорил, что это его ужин, но разве со мной можно спорить! Всучила насильно.
Через час я была готова к праздничному «балу». Бусы не надела, а вот губы слегка подкрасила той самой помадой, что лежала нетронутой давно.
- Ну что ж, — покрутилась перед зеркалом в прихожей. — Королева „Медвежьего угла“ на выданье!
Мой кавалер, пунктуальный, будто по нему Кремлёвские куранты время сверяют, ровно через час постучал в дверь. Пробиваться к нему через десять метров разделявшего нас пространства было настоящим подвигом. Ветер выл и рвал, снег слепил глаза. Мы шли, согнувшись, цепляясь друг за друга, и через минуту превратились в двух снежных баб, едва добравшись до его крыльца.
— Клаудия! — отряхнувшись в сенях, он взял меня за руку и торжественно повёл в зал. — Поздравляю ещё раз с праздником! — И тут… вот уж никогда не знаешь, чего ждать от этих столичных профессоров! Он наклонился и поцеловал мне сначала одну руку, потом другую. От неожиданности я онемела. А потом он вручил… не три жалких, подмороженных тюльпана, которые в такую погоду и найти-то чудо, а шикарный, плотный букет из разноцветных, едва раскрывших свои бутоны тюльпанов. Алых, белых, жёлтых. Я обалдела. Просто… все слова застряли комом в горле, язык начисто затупился. — И вот ещё…
Он открыл маленькую бархатную коробочку и достал нитку янтарных бус. Камни были тёплого, медового оттенка, с мелкими пузырьками и вкраплениями внутри, и переливались в свете лампы. Пока я хватала ртом воздух, пытаясь хоть что-то сообразить, он ловко застегнул застёжку у меня на шее. Лёгкие, тёплые камешки коснулись кожи.
— Спасибо! — наконец выдохнула я. Голос дрожал. — Очень… всё красиво! Только… — Я понимала, что выгляжу сейчас как первоклассница на утреннике — с алыми от смущения и мороза щеками и блестящими от нахлынувших слёз глазами. Что сегодня за день такой чудный?
— Это настоящий янтарь, — тихо сказал он. — Прибалтийский. Купил когда-то в Юрмале. Даже не знаю зачем. И… зачем сюда взял. Теперь понял. Для тебя. Тебе… под цвет блузки, к глазам, к волосам… — Он вдруг спохватился, смущённо откашлялся. — Ой, что я несу… Ты присаживайся, пожалуйста. Я сейчас! Кормлю тебя одними баснями.
Он снова, как и в прошлый раз, отодвинул для меня стул, усадил с невероятной галантностью.
Пока хозяин суетился на кухне, оттуда доносился вкусный запах жареного мяса и пряностей, я рассматривала стол. Он был накрыт с неожиданным изяществом. Закуски, сырная тарелка, мясная нарезка, мои соленья в красивых пиалах, салаты. И рядом с новыми, праздничными тарелками лежали не привычные алюминиевые вилки, а красивые, с узорными ручками, и острые ножи. И стояли два тонких, хрустальных бокала, игравшие всеми гранями.
- А чем я вам не первая леди? — с внутренним торжеством подумала я. — Не наследница какого-нибудь престола? А?
Потом он снова удивил. Вынес большое блюдо с огромным, запечённым с травами и чесноком куском мяса, вокруг которого, как цыплята вокруг наседки, жались мелкие, румяные картофелины. Появилась бутылка ш@мпанского (настоящего, как он позже пояснил, не советского) и графин с вишнёвым компотом.
Но главный сюрприз был впереди, перед чаем. Альберт подошёл к старому, лаковому ящику — это был приёмник с проигрывателем, ещё одна его находка в недрах чердака. Он его починил. Щёлкнул тумблером, и после лёгкого шипа и потрескивания из динамиков полилась музыка. Не радио-тарабарщина, а чистая, живая мелодия вальса.
— В городском саду играет духовой оркестр… — зазвучал знакомый, проникновенный голос.
Альберт выпрямился, сделал небольшой, чуть театральный поклон и протянул мне руку.
—Клаудия Степановна, разрешите пригласить?
Сто лет я не танцевала! А может, и все двести. Ноги не слушались, спина задеревенела от непривычки. Но сегодня… сегодня был день чудес. Я положила свою руку, шершавую от работы, на его ладонь. И мы закружились посреди горницы, слегка покачиваясь в такт музыке, обходя неуклюжие углы стола и стульев.
— Я нашёл не только приёмник, но и целый ящик старых пластинок в отличном состоянии, — сказал он, осторожно направляя мой поворот. — Вот весной, когда будет совсем тепло, откроем окна, поставим его на крыльцо… Будем слушать вечерами, пить чай с мятой и… танцевать.
— И подпевать! — радостно добавила я, и уже начала репетировать, мурлыча себе под нос мелодии своего далёкого, шумного и такого живого детства. За окном всё ещё бушевала метель, но здесь, в этой комнате, пахло тюльпанами, мясом, пирогами, теплом от печи и… счастьем. Простым, немудрёным, но таким настоящим.