Тяжелые бархатные шторы в гостиной Нины Петровны всегда были плотно задернуты, пропуская внутрь лишь узкую, кинжальную полоску света, в которой медленно вальсировали пылинки. В этой полутьме квартира казалась огромным, затаившим дыхание зверем. Это была не просто жилплощадь, а настоящая «сталинка» в тихом центре, с потолками, уходящими куда-то в небеса, и паркетом, который помнил шаги еще совсем другой эпохи. За эти квадратные метры, казалось, держался даже сам воздух — густой, пахнущий старой бумагой, корвалолом и дорогими духами, выветрившимися полвека назад.
Нина Петровна сидела в своем глубоком вольтеровском кресле, положив узловатые, перевитые венами руки на потертые подлокотники. Суставы ныли — к дождю или к перемене погоды, а может, просто от тоски. Она знала каждый звук этого дома: вот лифт, лязгнув железом, пополз на третий этаж, вот хлопнула дверь у соседей снизу, а вот заворчал старый водопровод на кухне. Но она ждала другого звука. Трели дверного звонка.
Сегодня был не просто день, а восьмое марта. Красная дата календаря, которая в сознании ее внуков работала как неизбежный спусковой крючок: пора ехать к бабке, отмечаться.
Их было трое. Сергей, старший, уже лысеющий, но молодящийся бизнесмен средней руки, у которого вечно звонил телефон, и он решал какие-то «глобальные вопросы». Ирочка, средняя, вся в каких-то кредитах, бесконечных поисках себя и неудачных романах. И младший, Денис, вечный студент, который смотрел на бабушку, да и на весь мир, исключительно сквозь экран смартфона.
Они появились ближе к обеду, заполнив тихую, сонную прихожую шумом, запахом весенней слякоти и фальшивой, напускной бодростью.
— Бабуля! С праздником весны! — Сергей протиснулся первым, едва не задев плечом вешалку, и вручил ей букет тюльпанов, завернутых в шуршащую, дешевую пленку. Тюльпаны были еще холодными, с нераскрывшимися, зелеными бутонами, и пахли ничем. — Ну как ты тут? Держишься?
— Держусь, Сереженька, держусь. А куда мне деваться? — Нина Петровна улыбнулась одними губами, принимая цветы, которые тут же укололи ей пальцы жесткими листьями.
Ирочка чмокнула ее в щеку, оставив липкий след блеска для губ, и тут же, не разуваясь, прошла в гостиную, цокая каблуками по паркету.
— Ой, бабуль, у тебя тут опять как в подземелье, — звонко сказала она, решительным жестом раздергивая шторы. Серый дневной свет безжалостно ударил по выцветшим обоям, высветив пятна на старой мебели и паутинку в углу. — Ну сколько раз говорили: надо ремонт делать! Дышать же нечем, пылесборники кругом.
— Вот помру, тогда и делайте, что хотите, — привычно, беззлобно отозвалась Нина Петровна, шаркая на кухню, чтобы поставить чайник. Она знала, что этот разговор — такая же часть ритуала, как и вручение цветов.
— Ну зачем ты так сразу, — поморщился Сергей, следуя за сестрой и оценивающе, как профессиональный сметчик, оглядывая лепнину на потолке. — Мы же о твоем комфорте думаем, о здоровье. Вот здесь, если стену снести, получится шикарная студия. Опен-спейс, понимаешь? Свет, воздух!
Нина Петровна слышала это модное слово «опен-спейс» уже года три. Каждый визит начинался с тюльпанов и покупного торта, а заканчивался виртуальным сносом стен. Внуки ходили по ее квартире как хозяева, мысленно меняя окна, выбрасывая на помойку массивный дубовый буфет, который Нина Петровна любила больше, чем иного человека, и подсчитывая, сколько можно выручить за аренду.
За столом разговор не клеился, распадался на куски. Денис молча жевал кусок торта, уткнувшись в телефон и иногда усмехаясь чему-то на экране. Ирочка жаловалась на начальника-тирана, который заставляет работать по выходным. Сергей, нервно постукивая пальцами по полированной столешнице, вдруг перебил сестру:
— Ба, слушай, а ты документы на квартиру где держишь? В том же секретере, в папке с тесемками?
Нина Петровна замерла с чашкой в руке. Чай был горячим, обжигал пальцы, но внутри у нее все похолодело, будто она проглотила кусочек льда.
— А тебе зачем, Сережа?
— Да просто, мало ли, — он отвел глаза, начав внимательно разглядывать узор на старой льняной скатерти. — Порядок должен быть во всем. Время сейчас такое... неспокойное. Мошенников развелось — тьма. Ходят по квартирам, втираются в доверие к пенсионерам. Ты бы дала нам копии снять, или оригиналы мне отдала на хранение. В сейф положу. Надежнее будет.
— У меня все надежно, — твердо, стараясь, чтобы голос не дрожал, сказала она. — Не волнуйся. Я никому дверь не открываю.
— Да мы же заботимся! — вспыхнула Ира, откладывая ложечку. — Ты старенькая, забудешь чего, потеряешь. Или подпишешь не глядя, как та бабка из новостей на прошлой неделе, что черным риелторам хату отписала за пакет гречки и доброе слово. Останешься на улице, нам же потом разгребать!
Обида кольнула сердце острой, раскаленной иголкой. Они видели в ней не бабушку, которая когда-то пекла им пирожки с капустой, забирала из садика и лечила разбитые коленки подорожником. Они видели в ней выживающую из ума старуху, ненадежный, ветхий сейф, хранящий их будущий капитал. Актив, за которым нужен глаз да глаз.
— Я пока в своем уме, Ирочка, — тихо, но с достоинством произнесла Нина Петровна, выпрямляя спину. — И гречку сама себе купить могу. И читаю я в очках хорошо, не переживай.
Обед закончился быстро. Внуки начали демонстративно поглядывать на часы, ссылаясь на жуткие пробки, неотложные дела и важные встречи. Когда за ними, наконец, закрылась тяжелая входная дверь, в квартире снова воцарилась тишина. Только теперь она была не выжидающей, а звенящей, пустой и холодной. Тюльпаны в вазе уже начали клонить головки вниз, словно тоже устали притворяться живыми и радостными.
Вечер опускался на город медленно, окутывая дома сиреневыми сумерками. Нина Петровна почувствовала, как привычно начинает тянуть поясницу, а в груди ворочается тяжелый, горячий ком. Сердце сбивалось с ритма, трепыхалось, как пойманная птица. Она попыталась встать, чтобы дойти до аптечки в ванной, но ноги вдруг стали ватными, непослушными. Она тяжело опустилась обратно в кресло, хватая ртом воздух.
Телефон лежал на тумбочке рядом, черный экран тускло поблескивал. Дрожащими пальцами она набрала номер Сергея. Гудки шли долго, тягуче, потом бездушный механический голос сообщил, что абонент занят. Она подождала минуту, набрала Ире.
— Бабуль, я сейчас не могу, я в торговом центре, тут музыка орет, ничего не слышно! Что-то срочное? — прокричала внучка в трубку, и на фоне действительно слышался гул и смех.
— Давление, Ирочка... Плохо мне. Голова кружится.
— Ой, ну выпей ту таблетку, как ее... беленькую, ты же знаешь. Или скорую вызови, если совсем край. Ну правда, неудобно говорить! Я перезвоню!
В трубке пискнуло, и связь оборвалась. Нина Петровна положила телефон на колени. В глазах начали плавать темные круги. Она знала, что скорая будет ехать долго, а дверь еще нужно как-то открыть, дойти до нее по длинному коридору.
В этот момент в дверь позвонили. Не требовательно, настойчиво, как звонили внуки, а деликатно, вежливо — два коротких звонка.
Собрав всю волю в кулак, держась за стены и шкафы, Нина Петровна поплелась в прихожую. Каждый шаг давался с трудом. Щелкнула замком, навалилась на косяк.
На пороге стояла Тамара, соседка с лестничной клетки. Женщина неопределенного возраста, где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью, с простым, открытым лицом, без косметики, в домашнем костюме. В руках она держала тарелку, накрытую салфеткой.
— Нина Петровна, добрый вечер. Я тут пирогов напекла, думаю, угощу, праздник же... — начала она бодро, но тут же осеклась, увидев землисто-бледное лицо старушки и ее трясущиеся руки. — Господи, что с вами? Лица нет! Вам плохо?
Тамара не стала задавать глупых вопросов или причитать. Она быстро поставила тарелку на тумбочку, подхватила Нину Петровну под локоть — крепко, надежно — и довела до кресла. Потом метнулась на кухню за водой, нашла тонометр в ящике, словно знала, где он лежит. Ее движения были точными, спокойными и уверенными, без лишней суеты.
— Так, двести на сто десять. Не годится, совсем не годится, — озабоченно пробормотала она, глядя на экран прибора. — Где у вас "капотен"? Ага, вижу. Давайте под язык. И сидим тихо, не шевелимся. Я сейчас чайку сделаю, сладкого, с лимоном. Он сосудам помогает.
Тамара просидела с ней три часа. Просто сидела рядом на стуле, смотрела телевизор без звука, поправляла сползающий плед, подливала теплый чай. Она не говорила о ремонте, не спрашивала про документы, не жаловалась на жизнь. Она рассказывала про своего кота Барсика, который опять ободрал новые обои в коридоре, про то, что цены на молоко в «Пятерочке» опять выросли, и что в парке напротив начали красить лавочки — значит, весна все-таки пришла окончательно.
Когда давление отпустило и дыхание выровнялось, Нина Петровна посмотрела на соседку долгим, внимательным взглядом, словно видела ее впервые.
— Тамарочка, а почему ты возишься со мной? Время тратишь? У тебя же свои дела, семья...
Тамара удивилась, даже отставила чашку на блюдце.
— Как почему? Соседи же. Мы с вами двадцать лет через стенку живем, здороваемся. Да и... — она на секунду замялась, опустив глаза. — У меня мама так же уходила. Одна, в другом городе была. Я работала, не успела доехать, когда ей плохо стало. Не попрощалась даже. Вот теперь совесть и грызет, покоя не дает. Думаю, может, хоть здесь пригожусь.
В этом ответе не было ни капли фальши или расчета. Была только простая человеческая тоска и нерастраченное желание быть нужной.
Дни потекли своим чередом, но что-то в жизни Нины Петровны неуловимо, но необратимо изменилось. Внуки звонили, конечно. Раз в неделю, для галочки, обычно по воскресеньям вечером. «Как здоровье? Нормально? Жива? Ну и славно, давай, пока, целуем». А Тамара заходила каждый вечер. То за солью, то принесет свежих газет, то просто посидеть, посмотреть сериал, обсудить новости.
Она начала покупать Нине Петровне лекарства, категорически отказываясь брать деньги за проезд до социальной аптеки на другом конце района. Она вымыла то самое огромное окно в гостиной, через которое теперь весеннее солнце светило ярче и теплее, заливая комнату золотом. Она стала той невидимой, но прочной подпоркой, благодаря которой старый, кренящийся дом жизни Нины Петровны перестал заваливаться в сторону беспросветного одиночества.
Однажды, когда за окном уже бушевал май и цвела сирень, наполняя ароматом весь двор, Нина Петровна, надевая выходной жакет, попросила Тамару:
— Тамар, мне нужно к нотариусу съездить. Тут недалеко. Поможешь добраться? Одной мне боязно, ноги слабые.
— Конечно, Нина Петровна. Оформить что-то надо? Доверенность на получение пенсии? Или субсидию?
— Вроде того, — уклончиво ответила старушка, поправляя прическу перед зеркалом. — Надо дела в порядок привести.
Они съездили на такси. Тамара терпеливо ждала в коридоре нотариальной конторы, листая потрепанный журнал двухгодичной давности, пока Нина Петровна долго беседовала с нотариусом за плотно закрытой дверью. Обратно ехали молча, глядя на мелькающие за окном зеленые улицы, и Нина Петровна впервые за долгое время чувствовала удивительную легкость, словно сбросила с плеч мешок с тяжелыми, острыми камнями.
Гром грянул в конце августа. У Нины Петровны был день рождения — восемьдесят два года.
Внуки, разумеется, приехали. На этот раз без цветов и даже без торта. Зато Сергей крепко сжимал в руках пухлую кожаную папку. Вид у них был решительный, деловой, не терпящий возражений.
Стол в гостиной была накрыт празднично: белая скатерть, хрусталь, салаты, горячее. Все это с утра готовила Тамара — нарезала, жарила, парила, расставляла тарелки. Внуки, войдя, посмотрели на нее косо, с нескрываемым раздражением, как смотрят на прислугу, которая почему-то набралась наглости и уселась за господский стол.
— Спасибо, женщина, дальше мы сами семьей посидим, — холодно, глядя сквозь нее, сказала Ира, когда все начали рассаживаться.
Тамара дернулась, собираясь встать и уйти, но Нина Петровна положила свою руку на ее ладонь, прижимая к столу.
— Тамара Игнатьевна останется, — твердо, голосом, не допускающим возражений, сказала именинница. — Она мой почетный гость. И, кстати, этот стол накрыт на ее деньги и ее стараниями. Вы-то, я погляжу, пустые пришли.
Ира фыркнула, закатила глаза, но промолчала, накладывая себе салат. Сергей, не желая откладывать дело в долгий ящик и портить аппетит разговорами, отодвинул тарелку и открыл папку.
— Ба, мы тут посоветовались, подумали... В общем, есть отличный вариант. Мы нашли хороший частный пансионат в Подмосковье. Шикарное место: сосны, свежий воздух, врачи круглосуточно, уход. Тебе одной тут тяжело, мы же видим, ты не справляешься. А квартиру эту большую можно пока сдавать, деньги как раз на оплату пансионата пойдут. Ну и нам немного останется, у меня бизнес сейчас просел, у Ирки кредиты... Всем будет хорошо.
Повисла тяжелая, липкая тишина. Тамара замерла с вилкой в руке, глядя в тарелку, боясь поднять глаза. Она не смела вмешиваться в семейные разборки.
— Пансионат? — медленно переспросила Нина Петровна. Голос ее был пугающе спокоен. — Это дом престарелых, что ли? Сдать меня хотите?
— Ну зачем ты так грубо! Санаторий! — вступил Денис, впервые подав голос. — Там приставки есть, интернет... наверное. Будешь с ровесниками общаться.
— Значит, мешаю я вам, — кивнула она своим мыслям. — Квартира нужна. Стены эти.
— Да не стены! Мы о тебе заботимся, о твоем будущем! — взорвалась Ира, у которой сдали нервы. — Ты же эгоистка, бабушка! Сидишь тут одна на миллионах, как собака на сене, вцепилась в эту халупу, а мы в ипотеках да долгах задыхаемся! Родная кровь, между прочим! Мы единственные твои наследники!
— Кровь... — задумчиво протянула Нина Петровна, обводя их взглядом. — Кровь — это просто жидкость, Ирочка. А родство — это поступки.
Она встала. Медленно, с трудом, опираясь на трость, подошла к секретеру. Достала оттуда плотный официальный конверт с гербовой печатью и небрежно бросила его на стол перед Сергеем, прямо поверх его кожаной папки.
— Читайте.
Сергей схватил бумагу, быстро пробежал глазами текст. Его лицо начало стремительно менять цвет — от здорового розового к пунцовому, а затем к землисто-серому. Руки его затряслись.
— Это... это что такое? — прохрипел он, поднимая на бабушку ошарашенный взгляд. — Договор дарения? На кого?! На... нее?!
Он ткнул дрожащим пальцем в сторону Тамары. Тамара испуганно вжала голову в плечи, ничего не понимая.
— На Тамару Игнатьевну, — спокойно подтвердила Нина Петровна. — Все верно. Квартира уже три месяца как ей принадлежит. Я здесь живу только по ее доброй воле и нашему устному договору.
— Ты с ума сошла?! — взвизгнула Ира, выхватывая бумагу из рук брата. — Она тебя облапошила! Опоила чем-то! Это мошенничество! Мы в суд подадим! Мы тебя недееспособной признаем, слышишь? Мы экспертизу назначим!
В комнате поднялся невообразимый гвалт. Внуки вскочили с мест, кричали, перебивая друг друга. Сергей угрожал связями в прокуратуре, Ира рыдала, размазывая тушь по щекам, Денис снимал все происходящее на телефон. Тамара сидела бледная как полотно, прижав руки к груди:
— Нина Петровна, не надо, зачем же так... Я не знала... Мне не нужно... Я откажусь...
— Цыц! — вдруг гаркнула Нина Петровна так, что хрусталь в серванте жалобно звякнул. В этом окрике прорезались стальные нотки ее отца-командира.
В квартире мгновенно повисла тишина. Старушка выпрямилась во весь рост. Казалось, она стала выше, а годы отступили. Ее глаза, обычно выцветшие и усталые, теперь горели холодным, решительным огнем.
— «Я завещаю квартиру тому, кто будет меня навещать, а не тем, кто ждёт моей смерти», — сказала бабушка, чеканя каждое слово. — Вы ждали, когда я освобожу жилплощадь. Вы мерили мои комнаты шагами, прикидывая, сколько они стоят в долларах. А Тамара мерила мне давление, когда я умирала. Вы приносили мне цветы раз в год, и те самые дешевые. А она приносила мне жизнь — каждый божий день.
— Но мы же семья! — жалко пискнул Сергей, понимая, что земля уходит из-под ног.
— Семья — это те, кто рядом, когда тебе плохо, Сережа. А вы... вы просто родственники. Дальние, чужие родственники.
Она подошла к входной двери и широко распахнула ее. Из подъезда потянуло сквозняком.
— А теперь — вон. И папку свою заберите.
— Ты пожалеешь! — прошипела Ира, проходя мимо нее и злобно сверкая глазами. — Ты сгниешь тут одна, и никто даже не узнает! Старая дура!
— Я не одна, — спокойно ответила Нина Петровна, глядя на Тамару, которая уже встала рядом с ней, готовая, если что, заслонить собой старушку от собственной родни. — Идите с богом.
Когда дверь захлопнулась, отрезав истеричные крики и проклятия, в квартире снова стало тихо. Но это была уже другая тишина. Не пустая и страшная, а покойная, уютная.
Нина Петровна тяжело опустилась на банкетку в прихожей. Силы, которые поддерживали ее во время скандала, вдруг разом оставили ее.
— Нина Петровна, вы зачем же так... — прошептала Тамара, присаживаясь рядом на корточки и беря ее холодные руки в свои теплые ладони. — Они же со свету вас сживут судами. Да и мне не нужна ваша квартира, у меня своя есть, хоть и маленькая... Не по совести это как-то.
— Бери, Тамара, бери, — устало улыбнулась старушка, гладя соседку по голове, как маленькую девочку. — Это не плата. Это подарок. За то, что ты в этих стенах живого человека видела, а не квадратные метры. И не бойся судов, нотариус все грамотно сделал, я справку от психиатра брала в тот же день. Комар носа не подточит.
Она посмотрела вокруг. Высокие потолки больше не давили своей мрачностью, а старый паркет не скрипел жалобно, а словно вздыхал с облегчением.
В этот момент на тумбочке снова зазвонил телефон Сергея, забытый им в спешке, или, может, это звонил он сам, пытаясь вернуть все назад. Нина Петровна даже не повернула головы. Она просто взяла телефон и перевернула его экраном вниз. Звук приглушился и стих.
— И знаешь что, Тамарочка? — вдруг сказала Нина Петровна, и в ее глазах заплясали озорные искорки, которых там не было уже много лет. — А давай этот буфет дурацкий, который они выкинуть хотели, на кухню переставим? Он там лучше смотреться будет. И шторы эти пыльные снимем к чертовой матери. Хочется чего-то светлого. Желтого, может быть? Как солнце.
— Сделаем, Нина Петровна, — улыбнулась Тамара, украдкой утирая слезу. — Обязательно сделаем. Завтра же ткани купим и пошьем. Чайку?
— Чайку. С тем тортом, что ты испекла. А то их магазинный и есть невозможно — химия одна.
Что для вас дороже — я или эти стены? Вопрос, который повис в воздухе перед закрытой дверью подъезда, где стояли трое растерянных и злых людей, так и остался без ответа. А в квартире на третьем этаже зажегся теплый, уютный свет, и две женщины, старая и не очень, сели пить чай, обсуждая не стоимость столичной недвижимости, а новый цвет штор, которые обязательно принесут в этот дом солнце.