Вот я чувствовала себя в полной мере не в своей тарелке! Даже руки не знала куда деть — то скрещивала их на груди, то поправляла волосы, то сжимала подлокотники кресла. Я была как студентка на первом в жизни собеседовании — напряжённая, скованная, готовая либо сорваться с места и убежать, либо замкнуться в молчании. Мало того что Альберт здесь, в этих стенах, казался другим — более уверенным, более «столичным», несмотря на ту же самую неуклюжую сутулость, так ещё и сама эта квартира давила на меня своим величием и чужеродностью. Зря! Зря я согласилась здесь остаться! Думала, отдохну от своей вечной деревенской суеты, расслаблюсь, по-барски погуляю по столице, как раньше в молодости… А теперь вся извелась внутри, как туго сжатая пружина. Расслабишься тут! Отдохнёшь! Каждым нервом чувствуешь, что ты — незваный гость в чужом, прекрасном, но абсолютно непонятном, не моем мире.
И ещё этот его взгляд! Что он так на меня смотрит? Не отрываясь, будто изучает редкий, неописанный вид бабочки или пытается разгадать сложное уравнение, написанное на моём лице или лбу. От этого взгляда становилось то жарко, то холодно.
— Клаудия! — начал он, и в его голосе прозвучала та же неуверенность, что и в деревне, но теперь смешанная с какой-то новой, болезненной решимостью.
Мне так захотелось его поправить:«Клава я! Клавдия!» Но я промолчала, стиснув зубы.
—Я… я не оправдаться хочу. Нет. Просто рассказать. Мне нет оправдания. Я — трус.
— Это ещё почему? — голос мой сорвался на полтона выше. Мурашки побежали по спине ледяной волной. «Что этот гений теоретической физики и практической глупости ещё натворил? — закричал внутренний голос. — Я ж… карабин-то дома остался! Чем тут отстреливаться буду? Граната-то учебная тоже дома! Вот я и попала, дура!»
— Ничего! Успокойся! — он резко встал с кресла, подошёл ко мне и, не спрашивая разрешения, взял мои ладони в свои большие, тёплые руки. Видимо, на моём лице отразился весь мой первобытный ужас. — Я про прошлое. Про то, что было. Мы ж так толком и не поговорили тогда.
— Фу-у-у! — я с силой выдернула руки, почувствовав, как от его прикосновения по всему телу разливается странное, смущающее тепло. — Что ж у тебя за привычка такая! А? То подкрадывался в темноте, вечно пугал, теперь хватаешь за руки! Говоришь... Ты смерти моей хочешь, что ли? Или рубец на сердце в три пальца шириной? А? — я отдышалась, пытаясь взять себя в руки. — Да сядь ты! Рассказывай уже! Облегчи свою учёную душу. А то… опять худющий как жердь. Откармливала тебя, откармливала… Да только, видно, не в коня корм! Один перевод продуктов!
— Это точно, — он с лёгкой, печальной усмешкой опустился в кресло напротив, но ближе, чем было. — Я всегда таким был. Худым. Всю жизнь. А почему я не сказал тогда… Когда вышло всё наружу. Мы с Борисом поговорили почти сразу, как я к вам приехал. Я почему-то ему сразу доверился. Он… с виду такой простак, балагур, а на самом деле… Сразу вопрос мне в лоб поставил: «Рассказывай, паря. От кого бежишь?»
— Ха! — не удержалась я. — Борис! Я тоже об этом всё время думала. Вот скажи, какой нормальный человек махнёт из Москвы в нашу глухомань? Ну, бывает… устал от людей, хочет тишины. Природа… А у тебя ж дача в прекрасном месте! Люди там все интеллигентные, старой закалки. Разве что патефоны вечерком заведут на часок, пообщаются…
— Клаудия, — перебил он, и в его голосе прозвучала горечь. — Там сейчас от той интеллигенции ничего не осталось. Одни «новые русские» с охраной и заборами под током. — Он махнул рукой, отгоняя эту тему. — Но сейчас не об этом. Я обязательно свожу тебя на нашу дачу. Там и зимой красиво. Так вот… Я хотел тебе всё рассказать, когда… когда наши отношения уже наладились. Стали тёплыми. Дружескими. Но Борис… он тебя лучше знал. Сказал: «Молчи. Зачем бередить? Время идёт спокойно. Может обойдется! Ты Клаву не знаешь! Она ж...Лучше молчим.». Да и я… я не думал, что они приедут. Те, первые… им я отдал все расчёты. Они забыли обо мне. Тебе адвокат всё подробно расскажет. А эти, что приехали к нам… другие. Их я не знал. Шестёрки, которые решили уже просто «найти и прижать». Они игроманы. И тогда… когда ты ушла, а они остались со мной… я думал, ты уйдёшь и запрешься у себя. Я готов был на всё, чтобы они тебя не тронули. Квартиру, дачу… всё отдал бы. Поверь. Но ты… ты у меня… Клаудия! — голос его дрогнул. — Вот зачем ты полезла?! Я думал, умру от страха за тебя в ту минуту! Мы ж уже почти договорились с ними… И вдруг ты — с карабином, с гранатой… А если бы они не струсили? Если бы один выхватил пистолет?.. Клаудия! Прости дурака! Вот зачем я в это полез? Всё моё проклятое любопытство! И… безделье. Когда ты выпадаешь из привычной жизни, из гонки, появляется куча свободного времени… Я занимал себя чем мог: статьи научные писал, архив систематизировал, старые разработки додумывал и…
— Ладно, — перебила я его, не в силах больше видеть, как он мучается. Мне его стало дико жалко. Искренне. Видно было, что человек изводит себя. — Кто старое помянет…
— Ну да! — горько усмехнулся он. — Только вот кто забудет — тому оба глаза вон. Клаудия, это мне такой урок был! Самый главный в жизни. Вот я — старый, учёный дурак!
— Спасибо за комплимент! — фыркнула я.
— Это я о себе!
— Так мы ж ровесники почти. Значит, и я — старая дура.
— Нет! — он вдруг выпрямился, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк, который я иногда ловила в деревне, когда он что-то мастерил. — Ты — молодая, красивая женщина. Умная и смелая. Таких… таких, как ты, точно в единственном экземпляре.
— Так! Всё! — я подняла руку как регулировщик. — Иначе прощение своё назад заберу! Тоже мне павлин распустил хвост! Спрячь! Выщипаю все перья!
— А выщипывай! — он вдруг радостно улыбнулся, и это преобразило всё его осунувшееся лицо. — Своими руками! Даже сопротивляться не буду!
От этой его внезапной, почти мальчишеской дерзости у меня в груди что-то ёкнуло сладко и тревожно. Чтобы скрыть смущение, я поспешно перевела разговор.
— Вот, пока живой, рассказывай лучше, кто это все. — Я сделала широкий жест, указывая на портреты в золочёных рамах, на старинную мебель, на сами стены, хранящие память. — Все такие важные, серьёзные.
— Сейчас, — он оживился. — Я тебе всё расскажу. И фотографии покажу. Только… смейся! Я там такой смешной. Ну… как и сейчас, в общем-то!
И Альберт начал свою экскурсию в историю своего рода. Он водил меня по гостиной, останавливаясь у каждого портрета.
— Вот это — мой прапрадед, Лев Александрович. Физик. Участвовал в разработке первых радиостанций для флота. А это — его брат, мой прадед по другой линии, Сергей. Химик. Работал над составами броневой стали… — Его голос звучал ровно, с гордостью, но без пафоса. Он говорил об отце, дедах, прадедах. Все они, по мужской линии, были учёными. Все служили. Но ни царям, ни генсекам, ни президентам, как он подчеркнул, а именно Отечеству. Они создавали оружие, технику, участвовали в атомном проекте, разрабатывали системы защиты. И Альберт шёл по их стопам, пока страна… не переменилась.
- Не страна, - поправился он, - а люди у власти, которые стали выбрасывать свои великие умы, как отработанный материал. Многие уехали тогда.
Ему тоже предлагали — солидные контракты, лаборатории за границей.
— А я остался, — тихо сказал он, глядя в окно на московские крыши. — Хоть и понимал, что, возможно, совершаю ошибку. Я ведь… присягал. Давал подписку о неразглашении. Отечеству обещал. Не этим… временщикам.
Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела ту самую, неподдельную боль учёного, преданного своей идее.
—Клаудия, прости и пойми. Я многое не могу рассказать. Даже тебе. Это не моя личная тайна. Это… чужая. Большая.
— Понимаю, — кивнула я, и в этот момент действительно понимала. Не умом, а каким-то древним, глубинным чутьем. Здесь, в этих стенах, витал дух не просто богатства, а какой-то особой, тяжёлой ответственности и долга.
— А… ты сказал, пенсия у тебя… — осторожно напомнила я.
— Да, — он кивнул. — «Вредное производство». — На его губах дрогнула горькая улыбка. — Очень вредное… для души, порой. Я у родителей — поздний ребёнок. И все мужчины в нашей семье женились поздно. Все были поглощены наукой, служением. Это и долгие командировки в закрытые города, в секретные лаборатории… иногда на годы. Но моим дедам, отцу… им повезло. Они встретили своих женщин. Верных. Преданных. Любящих и ждущих. А я… — он развёл руками, и в этом жесте была вся его одинокая, «учёная» судьба.
— Ничего! — поспешила я его подбодрить, чувствуя, как накатывает жалость, смешанная с нежностью. — Ты ещё ого-го какой! Встретишь. Какие твои годы! Молодую. Красивую. Нарожает тебе детей ещё, глядишь.
— Не нужна мне молодая! — вдруг резко, почти сердито сказал он. — Мне нужна… — Он запнулся, посмотрел на меня, и в его взгляде промелькнуло что-то такое прямое и обжигающее, что я невольно отвела глаза. — Сейчас… сейчас я тебе свои детские фотографии покажу. Там я совсем смешной.
Он подошёл к одному из массивных книжных шкафов, не к полкам с книгами, а к нижнему, запертому отделению. Достал ключ из кармана, щёлкнул замком и вынул огромный, тяжёлый альбом в кожаном переплёте с тиснёным гербом семьи на обложке.
Мы устроились на диване, он раскрыл альбом на коленях. И тут время остановилось. Мы, забыв про адвоката, про суд, про всё на свете, погрузились в пожелтевшие фотографии. Альберт — малыш в коротких штанишках и белой рубашке с галстуком, серьёзный,как профессор. Альберт — тощий подросток с огромным портфелем и скрипкой под мышкой («Мама настаивала на гармоничном развитии!»). Альберт — студент в окружении таких же вдохновенных чудаков. Он комментировал каждую фотографию, оживляя прошлое: «А вот тут мы с отцом запускали самодельную ракету, она чуть сарай не спалила!», «А это я в поле первый раз, пытался отличить пшеницу от ржи…». И я смеялась. Искренне, от души, глядя на этого долговязого, нелепого, но такого живого и милого мальчишку, каким он был когда-то. И где-то глубоко внутри таяла последняя льдинка обиды, уступая место чему-то тёплому, сложному и очень, очень тревожному.