Декабрь 1942‑го, Сталинград. В промёрзшей землянке тускло горела коптилка — фитиль плавал в консервной банке с керосином, отбрасывая дрожащие тени на земляные стены. Рядовой Иван Морозов сидел на опрокинутом ящике, прижимая к себе винтовку Мосина. В кармане гимнастёрки лежало письмо — уже потрёпанное, с загнутыми углами. Он перечитывал его в пятый раз за день, хотя знал наизусть каждое слово.
«Ваня, — писала жена Катя, — здесь всё по‑прежнему. В доме холодно, но мы с мамой топим печку дважды в день. Вчера видела во сне, как ты возвращаешься — в шинели, с вещмешком, улыбаешься. Проснулась и долго не могла поверить, что это лишь сон.
Прикладываю фото — то самое, где мы у калитки. Помнишь? Ты ещё сказал, что оно „слишком парадное“, но мне нравится. На снимке сирень только начала цвести — как будто знала, что это будет наш последний спокойный день.
Носи его с собой. Пусть оно хранит тебя, как я храню твоё фото здесь. Каждый вечер достаю его из ладанки, глажу пальцами, будто чувствую тепло твоих рук. Разговариваю с тобой — рассказываю, что было за день, спрашиваю, как ты. Иногда мне кажется, что ты отвечаешь.
Люблю. Твоя Катя».
Иван достал из нагрудного кармана снимок. На нём они стояли у белой калитки их дома: Катя в вязаной кофте, он — в гимнастёрке, которую надел «на всякий случай». Оба улыбались, а за спиной цвела сирень. Он прижал фото к груди, ощущая сквозь ткань холод металла медальона, в который был вложен снимок.
— Морозов! К командиру! — крикнул посыльный, заглядывая в землянку. Ветер ворвался следом, взметнул клубы дыма от коптилки.
Иван спрятал письмо и фото, поднялся. Перед тем как выйти, он достал снимок, посмотрел на него и прошептал:
— Я вернусь. Обязательно вернусь.
На следующий день их рота держала высоту у разрушенной мельницы. Утро началось с миномётного налёта — снаряды рвались с глухим хлопком, поднимая столбы снега и земли. Иван лежал за бруствером, пальцы сжимали винтовку так, что костяшки побелели.
— Огонь! — скомандовал лейтенант, не отрываясь от бинокля.
Иван стрелял, перезаряжал, снова стрелял. В ушах стоял звон, перед глазами — клубы дыма и снежная взвесь. Где‑то рядом стонал раненый, кто‑то кричал: «Прикрой!»
Он на мгновение закрыл глаза, представил Катину улыбку. «Я здесь, — мысленно сказал он. — Я держусь».
Вдруг — резкий удар в грудь. Он упал, почувствовав горячую влагу под гимнастёркой. В голове зашумело, словно море в ракушке.
— Морозов! — над ним склонился санитар, пожилой мужчина с усталыми глазами. — Живой?
Иван приоткрыл глаза, попытался вдохнуть. Воздух входил с хрипом.
— Вроде…
Он расстегнул гимнастёрку, дрожащими пальцами достал письмо. Оно было пробито осколком — дыра ровно посередине, там, где были слова «Люблю. Твоя Катя». Потом — фото. На нём, ровно в том месте, где было сердце Кати, — аккуратное отверстие.
— Она меня спасла, — прошептал Иван, прижимая снимок к груди. — Это она приняла удар.
Санитар молча разорвал бинт, начал перевязывать рану.
— Держись, сынок, — сказал тихо. — У меня дома трое таких, как ты. Не могу позволить тебе умереть.
Катя стояла у окна почты, сжимая в руках талон. За спиной шумели женщины, кто‑то плакал, кто‑то молился. Она уже третий час ждала — сегодня должны были привезти письма с фронта.
— Гордеева! — выкрикнула почтальонша, протягивая конверт.
Катя схватила его, прижала к груди. Руки дрожали так, что она едва смогла разорвать край.
— Мама! — крикнула она, вбегая в дом. — От Вани!
Они сели за стол, мать зажгла лампу. Катя читала вслух, голос срывался:
«Катя, жив. Ранен, но ничего серьёзного. Писать трудно, но хочу, чтобы ты знала: я помню наш дом, сирень у калитки, твой смех. Каждый раз, когда становится тяжело, достаю твоё фото. Оно со мной. Оно меня держит.
Люблю. Твой Ваня».
После ужина Катя достала из ладанки его фото — тот самый снимок, где он в гимнастёрке, улыбается, руки в карманах. Она провела пальцем по лицу на бумаге.
— Ты жив, — прошептала. — Я чувствую. Смотри, фото целое. Значит, и ты цел.
Мать молча накрыла её руку своей.
— Он вернётся, — сказала твёрдо. — Такие, как он, всегда возвращаются.
Война закончилась. Весна 1945‑го. Иван шёл по знакомой улице, сердце колотилось так, что, казалось, готово было вырваться из груди. Калитка их дома была приоткрыта. Он толкнул её и вошёл во двор.
Катя стояла у яблони, собирала прошлогодние листья. Услышала шаги, обернулась.
На мгновение замерла. Потом бросилась к нему.
Они стояли, обнявшись, не говоря ни слова. Ветер шевелил волосы, где‑то вдали лаяла собака, а вокруг — тишина, такая непривычная после грохота войны.
— Я вернулась, — прошептала Катя, уткнувшись в его плечо. — Каждый день ждала. Каждый день разговаривала с твоим фото. Иногда мне казалось, что ты отвечаешь.
Иван достал из кармана фото.
— Смотри.
Она взяла снимок, провела пальцем по отверстию. Глаза наполнились слезами, но она не плакала — просто смотрела на дырку, будто видела сквозь неё что‑то большее.
— Я тоже хранила, — сказала она, доставая из ладанки его фото.
На нём — такое же отверстие, ровно в области сердца.
— Когда был тот обстрел… — Катя всхлипнула. — Я держала твоё фото, разговаривала с тобой. И вдруг — дырка. Я подумала, что ты…
— Это ты меня спасла, — перебил Иван, прижимая её к себе. — Мы друг друга спасли.
Он посмотрел на два фото — два отверстия, словно соединившие их сердца сквозь сотни километров войны и лет ожидания.
— Знаешь, — сказал он тихо, — я верил, что пока это фото со мной, я вернусь. Что ты меня ждёшь.
— И я верила, — ответила Катя. — Что пока твоё фото у меня, ты жив. Что ты идёшь домой.
Они сели на скамейку у калитки — ту самую, где были сфотографированы. Солнце грело спину, где‑то запела птица, а в воздухе пахло весной и надеждой.
— Давай посадим сирень, — сказал Иван, глядя на голый участок земли у крыльца. — Как на фото. Чтобы когда зацветёт, мы могли снова сфотографироваться.
— Обязательно, — улыбнулась Катя. — Я уже купила саженцы. Ждала, когда ты вернёшься.
Вечером они сидели у печки. Катя заварила чай, достала из сундука старые письма и фото.
— Надо сохранить, — сказала, раскладывая их на столе. — Это наша история.
Иван кивнул. Он смотрел на пробитые снимки, на пожелтевшие конверты, на её руки, всё ещё дрожащие, когда она касалась его пальцев.
— Теперь всё будет хорошо, — сказал он, сжимая её руку.
— Теперь — да, — ответила Катя, прижимая его ладонь к своей щеке. — Потому что мы вместе.
Два пробитых пулей снимка легли в старый деревянный ящик, где уже хранились письма, билеты на поезд, засушенный цветок сирени. Ящик закрыли на ключ, а ключ повесили на шею — как талисман.
И когда весной зацвела новая сирень, они снова встали у калитки для фото. На этот раз без дыр в сердцах. Только живые, настоящие, вместе.
Историю молодой девушки врача, которая работает в деревне, можно прочитать здесь.