Елена спустилась на лифте, вышла из подъезда и села в свою машину. В салоне пахло кожей и её духами. Она завела двигатель, включила фары, но с места не тронулась. Руки, лежавшие на руле, начали мелко дрожать. Ей не нужна была йога. Она вообще не собиралась ни на какую тренировку.
Она просто не могла больше находиться там, видеть его жалкое лицо, слышать эти обвинения. Образ Игоря с красным носом, растрёпанного в старой футболке, просящего чая, стоял перед глазами.
Господи, как же ей хотелось сейчас бросить всё, подняться на лифте обратно, обнять его, укрыть пледом, напоить этим чёртовым чаем с малиной. Ведь он её родной человек. Глупый, инфантильный, но родной. Ей физически было больно отказывать ему в заботе. Это шло вразрез со всей её натурой, с годами привычки любить и опекать.
— Ты чудовище, — звучал в ушах его голос.
— Может, я правда чудовище? — прошептала она в пустоту салона.
Елена положила лоб на холодный пластик руля. Первый всхлип вырвался из груди болезненно, со скрежетом. А потом плотину прорвало. Она плакала навзрыд, громко, не стесняясь, размазывая тушь по щекам. Плечи сотрясались от рыданий. Она плакала не из-за его слов, а из-за того, что их семья, которую она строила по кирпичику столько лет, превратилась в торговые ряды. Из-за того, что ей приходится ломать себя, ломать его, чтобы доказать простую истину: её любовь чего-то стоит. Почему он не видит? Почему нужно доводить до такого абсурда, чтобы он просто начал ценить то, что получал бесплатно каждый день?
Пять минут истерики. Пять минут слабости, которые никто не увидит. Елена потянулась к сумочке, достала бумажные платочки, вытерла лицо. Достала кошелёк. В потайном кармашке под скидочными картами лежала маленькая потрёпанная фотография. Это было фото со студенческой поездки на море, десять лет назад. Игорь там худой, загорелый, смеющийся, обнимает её за плечи, и в его глазах столько обожания, столько света. Они тогда ели одну шаверму на двоих и были самыми счастливыми на свете.
— Что же мы с тобой наделали, Игорёк? — прошептала она, гладя глянцевую бумагу большим пальцем. — Куда мы всё это профукали?
Она смотрела на фото ещё минуту, позволяя остаткам боли утихнуть. Потом решительно убрала снимок обратно в недра кошелька. Щёлкнула замком.
Если она сейчас уступит — это конец. Он никогда не поймёт. Он так и будет считать её приложением к быту, удобной функцией. Чтобы вернуть того парня с фотографии, нужно убить в нём этого капризного потребителя. А лекарство от инфантильности всегда горькое.
Елена посмотрела в зеркало заднего вида. Глаза были красными, но взгляд стал ясным и жёстким. Она поправила макияж, включила передачу и выехала с парковки. Она поедет в торговый центр, выпьет кофе, погуляет. Домой она вернётся не раньше десяти. И она не принесёт бульон. Сегодня Игорь будет есть пельмени. Это его выбор.
Четверг начался с катастрофы. Игорь проспал. Будильник, который раньше всегда дублировался мягким голосом Елены и запахом завтрака, сегодня прозвенел в пустоту. Игорь вскочил, путаясь в одеяле, и первым делом бросился к шкафу. Сегодня на работе было важное совещание с заказчиками, и выглядеть нужно было с иголочки.
Он рванул дверцу шкафа. На вешалках висели его рубашки. Мятые, все до единой. Жёсткие, пересохшие после стирки, с заломами на рукавах и воротниках. Раньше они волшебным образом появлялись здесь уже отглаженными, накрахмаленными, пахнущими морозной свежестью.
Сейчас они висели унылыми тряпками, напоминая о том, что магия в этом доме закончилась.
— Лен, — крикнул он в сторону коридора, — у меня рубашки не глажены!
Елена, уже одетая, появилась в дверях спальни. На ней было новое кашемировое пальто цвета верблюжьей шерсти, которое Игорь раньше не видел. Она застегивала кожаную перчатку.
— Я знаю, Игорь. Стиральная машина их постирала, я повесила сушиться. Дальше — сам. У меня совещание через час, я не успею. Погладь одну, быстро, тебе пять минут делов.
— У меня такси внизу, — спокойно ответила она. — Гладильная доска за дверью, утюг на полке. Удачи.
Дверь хлопнула.
Игорь остался один на один со своим гардеробом и нарастающей паникой. Он выругался, вытащил тяжёлую гладильную доску, которая никак не хотела раскладываться, прищемляя ему пальцы. Наконец, с грохотом установив конструкцию, он схватил свою любимую голубую рубашку. Дорогую, из тончайшего итальянского хлопка.
Игорь включил утюг в розетку. Тот мигнул красным глазом.
— Надо, чтобы горячий был, чтобы быстрее, — решил он и выкрутил колесико терморегулятора на максимум. Туда, где были нарисованы три жирные точки, шёл пар.
Он понятия не имел, что означают надписи SILK, WOOL или COTTON. Для него утюг всегда был просто горячей подошвой.
Он швырнул рубашку на доску, не расправив складки, и силой прижал утюг к груди изделия, прямо на видном месте — возле кармана. Раздалось зловещее шипение, похожее на змеиный выпад. Потянуло едким запахом палёной синтетической нити, которая входила в состав ткани для эластичности.
Игорь дёрнул руку, поднимая утюг. На нежно-голубой ткани красовался чёткий, коричнево-рыжий отпечаток утюга. Ткань в этом месте скукожилась, пожелтела и, казалось, стала хрупкой, как осенний лист.
— Твою ж мать! — заорал Игорь в бессилии, швыряя утюг на металлическую подставку.
Прибор лязгнул, едва не упав на пол. Рубашка была испорчена безнадёжно. Три тысячи рублей, по старым ценам, превратились в половую тряпку за три секунды. Он схватил вещь, скомкал её и швырнул в угол комнаты. Времени перебирать гардероб не оставалось. Он полез на полку со свитерами.
Нашёл тёмно-синий джемпер, который носил ещё прошлой зимой. На локтях ткань лоснилась, у горловины виднелись катышки. Вид был непрезентабельный, не для переговоров с инвесторами, но выбора не было.
Игорь выбежал из дома злой, голодный — овсянку варить было некогда — и чувствующий себя самым несчастным человеком на земле. Он винил в этом утюг, рубашку, производителя ткани и, конечно же, Елену. Особенно жену.
Вечер того же дня принёс новый удар. Игорь вернулся домой раньше жены. Он сидел на кухне, доедая покупные блины с мясом, которые на вкус напоминали картон, пропитанный жиром. Желудок ныл, требуя нормального супа. В замке повернулся ключ. Елена вошла в квартиру, внося с собой запах холодной улицы и… цветочный аромат. Тонкий, сладковатый, дурманящий.
Игорь вышел в коридор и застыл. Елена стояла перед зеркалом, снимая то самое новое пальто. Она выглядела ослепительно. Волосы уложены в мягкие волны — салонная укладка, отметил Игорь. На губах помада глубокого винного оттенка, которая ей безумно шла. Но главное — в руках она держала букет. Это были не три сиротливые розочки в целлофане, которые Игорь обычно дарил ей на 8 Марта. Это был роскошный тяжёлый букет пионов. Нежно-розовых, почти белых, с тугими, как кулачки младенца, бутонами. Пионы в ноябре стоили целое состояние.
У Игоря внутри всё похолодело. Этот холод начался где-то в животе и мгновенно добрался до горла, сжав его спазмом.
— Это… — он кивнул на цветы, и голос предательски дрогнул. — Это откуда…
Елена обернулась. Её глаза сияли. Она выглядела счастливой, по-настоящему, пугающе счастливой. Без него.
— Красиво, правда? — Она поднесла бутоны к лицу, вдыхая аромат. — Обожаю пионы. Жаль, ты никогда этого не помнил.
— Я спрашиваю, от кого букет? — Игорь сделал шаг вперёд, чувствуя, как в крови закипает адреналин ревности. — У тебя день рождения? Нет. Праздник? Нет. Кто подарил?
Елена посмотрела на него долгим, нечитаемым взглядом. В этом взгляде была жалость, смешанная с иронией.
— От того, кто меня ценит, Игорь. От того, кто знает, что я люблю, и хочет меня порадовать.
— Мужик, — выдохнул он. — У тебя появился мужик?
Елена рассмеялась. Смех был лёгким, серебристым, совсем не похожим на тот усталый вздох, которым она встречала его последние месяцы.
— Думай, что хочешь. У нас раздельные бюджеты и, кажется, раздельная жизнь.
— Я не обязана отчитываться.
Она прошла мимо него на кухню, достала вазу, набрала воды и поставила цветы в центр стола. Букет занял всё пространство, вытеснив тарелку Игоря с недоеденным блином на край. Пионы смотрелись на этой кухне как инопланетные гости — слишком роскошные, слишком живые для этого дома, где поселился холод.
Игорь смотрел на жену, которая поправляла стебли, и понимал: он не знает эту женщину. Она была чужой. Красивой, дорогой, недоступной. И это пугало его до дрожи.
Он, не найдя аргументов, ушёл в спальню, громко хлопнув дверью.
Елена даже не вздрогнула. Она лишь поправила один лепесток и улыбнулась своему отражению в тёмном окне. Она купила эти цветы сама, на те деньги, которые раньше уходили на пиво для Виктора и уток для свекрови. Но Игорю знать об этом было необязательно. Пусть помучается.
В спальне Игорь метался из угла в угол, как загнанный зверь. В голове крутилась одна мысль — она меня предала. Ему нужно было с кем-то поделиться, выплеснуть этот яд, получить подтверждение, что он прав, а она виновата. Он схватил телефон и набрал Сергея.
— Серега, — прохрипел он в трубку, — ты был прав, всё сбывается.
— Что, брат? — голос Сергея был бодрым, на фоне играла музыка.
— Прижала хвост?
— Наоборот. Она пришла с цветами, с пионами, дорогущими. Говорит: от того, кто меня ценит. Вся из себя, причёска, пальто новое.
— Ну всё, — Сергей присвистнул, — классика жанра, я ж тебе говорил. Пока ты болел, пока ты на работе горбатился, она себе запасной аэродром готовила. Точно хахаль. Причём богатый, пионы зимой дарит. На твои бабки она приоделась, товарный вид навела и вперёд — на поиски лучшей жизни.
— Что делать-то? — Игорь опустился на край кровати, сжимая телефон так, что побелели костяшки.
— Что делать? Разводиться. Но сначала поймать за руку. Чтобы при разделе имущества у тебя козыри были. А то она сейчас скажет, что ты её бил или денег не давал. Тебе нужны факты, фото, видео, где она, с кем.
- Следить за ней?
- А ты как хотел? Иначе проиграешь...
продолжение