Часть 10. Глава 36
Климент Красков стоял в пустой раздевалке отделения неотложной помощи клиники имени Земского и в который раз проверял, правильно ли сидит форма. Ткань казалась ему чужеродной, слишком новой и неудобной, лишённой привычных для робы санитара застиранных складок. Сегодня был его первый день в качестве медбрата бригады «Скорой помощи». Он добивался этого места несколько недель: уговаривал заведующего отделением Бориса Володарского, приводил в пример свои безупречные оценки, опыт санитаром и даже изматывающие ночные дежурства.
Володарский, который по сравнению с щуплым Климентом выглядел массивным, как глыба, долго отнекивался, ворочая тяжёлыми плечами:
– Зелёный ты ещё, Красков. Тебе по учебникам заниматься надо, а не по вызовам ездить. Во время них ситуации бывают разные, и я не уверен, что ты правильно, то есть профессионально, сможешь реагировать.
Но Климент был упрям. Приводил примеры, а во время последнего разговора не выдержал:
– Борис Денисович, я не хочу быть, как моя мать…
Володарский уставился на него вопросительно.
– Она руководила городским здравоохранением, а сама не смогла бы даже шов наложить.
Борис провёл ладонью по волосам, хотя там и приглаживать-то особенно нечего было: еще со времён Сирии он носил короткую стрижку, чтобы не заморачиваться с причёской и походами к парикмахеру. Он с детства не любил эту категорию: одна нетрезвая дама во время стрижки повредила ему в десять лет ножницами кончик правого уха.
В итоге Володарский махнул рукой. В его усталом взгляде появилось понимание:
– Ладно, Климент, уговорил. Давай попробуем. Только медбратом, и слушаться будешь фельдшера и врача как Господа Бога. Никакой самодеятельности, понял? Один косяк – и обратно в санитары, утки выносить.
– Спасибо, Борис Денисович, я не подведу! – просиял студент и умчался, боясь, как бы хирург не передумал.
И вот – первый день. Сердце стучало глухими, тяжёлыми ударами, будто хотело вырваться из груди и остаться здесь, в тишине раздевалки. В бригаде Краскова встретили без восторга, – все знали, чей он сын, а некоторые помнили, как отвратительно вёл себя во время практики несколько месяцев назад, – но и без откровенного пренебрежения: фельдшер Анна Сергеевна Малахова, женщина лет сорока пяти с усталыми, но добрыми глазами, в которых будто сохранился отсвет всех когда-либо виденных огней города за лобовым стеклом; врач-реаниматолог Дмитрий Иванович Телешенко, молчаливый и сосредоточенный, чьи движения были экономны и точны, как у хирурга; водитель Костик, вечно жующий жвачку и поглядывающий на мир слегка отстранённо: он, был ярым поклонником компьютерных игр, только это его интересовало.
Климент сразу понял своё место – самый младший, на подхвате. Носить укладки, готовить оборудование, подавать, держать, помогать с процедурами, быть тенью и дополнительной парой рук, не лезть вперёд с советами. Морально он к этому был готов, но не знал, получится ли на практике. Сказывались порой те времена, когда Красков был мажором, не опасавшимся послать подальше кого угодно в расчёте на то, что мамаша прикроет.
Смена началась обманчиво тихо: пара гипертонических кризов, где главным лекарством стали не столько препараты, а больше ласковый, твёрдый голос Анны Сергеевны, умевшей вселять в людей надежду; пожилой мужчина с болями в груди, чьи пальцы цеплялись за край носилок, как за спасительный круг. Всё рутина, отточенный алгоритм. Но ближе к вечеру, когда за окнами машины начал сгущаться сизый городской сумрак, на планшет пришёл вызов. От короткой строчки диспетчерского сообщения, озвученного Анной Сергеевной, у Климента внутри всё сжалось в один холодный, твёрдый комок.
– Женщина, тридцать лет, беременность 28 недель, кровянистые выделения, боли внизу живота, – прочитала Анна Сергеевна и нахмурилась, две глубокие вертикальные складки легли между её бровей. – Это серьёзно. Срок большой, может быть отслойка или тяжёлая преэклампсия. Костя, поехали как можно быстрее, времени терять нельзя. Климент, готовь эвакуационный комплект и реанимационную укладку для новорождённых.
– Она что, родить может? – изумился студент.
– Нет, блин, я могу! – проворчала Анна Сергеевна и недовольно покачала головой: мол, ну что за ерунду ты спрашиваешь?!
«Неотложка» рванула с места, прижимая бригаду к сиденьям. Завывание сирены огласило питерские улицы, извещая участников дорожного движения о том, что надо уступить. Климент молча сидел, глядя на носилки, реанимационную укладку, чей красный пластик казался сейчас тревожно ярким, баллоны с кислородом, монитор с тёмным экраном. Его руки слегка дрожали – он старался это скрыть, крепко держась за поручни: улицы в Северной Пальмире, как ни старались градоначальники, в некоторых местах оставляли желать лучшего.
Адрес привёл их к обычной панельной девятиэтажке, седой и безликой. Дверь квартиры была приоткрыта, из проёма лился тусклый свет. Стояла тишина, более пугающая, чем любой шум. Внутри, в полумраке комнаты, залитой мерцанием экрана-заставки на мониторе, почему-то стояла молодая женщина. Она держалась за край компьютерного стола, её костяшки побелели от усилия, ноги подкашивались, по бёдрам, одетым в тёмные легинсы, стекали тёмно-красные, густые струйки, оставляя на линолеуме отчётливые, страшные капли. Лицо её было искажено немой болью, кожа приобрела цвет грязного мела, губы были синюшные, влажные. Она пыталась что-то сказать, шевеля ими, но из горла вырывался только тихий, прерывистый стон, похожий на всхлип.
Анна Сергеевна мгновенно, без секунды на раскачку, взяла командование, её голос стал инструментом, твёрдым и ясным:
– Кладём её на пол, осторожно! Климент, носилки разворачивай, мягкие! Дмитрий Иванович, оцените проходимость дыхательных путей.
Они аккуратно опустили пациентку. Климент помог переложить её на вакуумный матрас, его пальцы коснулись холодной, липкой от пота кожи на её запястье. Анна Сергеевна, уже стоя рядом на коленях, быстро, чёткими вопросами собрала анамнез у едва соображающей женщины: отёки на ногах последние две недели, давившие на щиколотки, как манжеты; головные боли; белок в моче на последнем приёме.
Манжета тонометра надулась на её руке. Давление – 170 на 110, и стрелка на циферблате мелко подрагивала, будто продолжая ползти вверх.
– Два периферических катетера, Климент, быстро! Физраствор на полную, – скомандовала фельдшер, уже доставая систему. Её движения были быстры, но плавны, без суеты.
Красков ввёл катетеры в вены на тыльной стороне ладони и сгибе локтя пациентки. Собственные руки при этом уже не дрожали так сильно, в них появилась странная, отстранённая твёрдость. Раствор пошёл по прозрачным трубкам, капля за каплей, для восполнения объёма циркулирующей крови: где-то там, в этом сжимающемся от спазма животе, плод не должен был пострадать от гипоксии. Но тёмное пятно на брезенте под женщиной расплывалось, становилось больше и гуще с каждой минутой, безмолвно крича о катастрофе.
Когда состояние пациентки удалось стабилизировать, Анна Сергеевна распорядилась немедленно везти беременную в клинику. Эвакуация началась. Третий этаж без лифта – узкая, заставленная велосипедами и коробками лестничная клетка, где пахло старой краской и пылью. Климент тащил носилки вдвоем с Дмитрием Ивановичем. Двигались осторожно, но споро. И вот, на середине пролёта, когда пот залил студенту глаза, женщину внезапно свело судорогой. Её тело, до того обмякшее, выгнулось в страшной, неестественной дуге, упёршись пятками и затылком в матрас; руки и ноги задергались в жёстких, рваных тонико-клонических сокращениях, зубы сомкнулись с таким скрежетом, что у Климента по спине пробежали мурашки. Изо рта, растянутого в беззвучном крике, пошла пена с розоватым оттенком.
Шедшая впереди Анна Сергеевна среагировала мгновенно:
– Не останавливаться! В машину, бегом! Если упадём – она не выживет! Климент, как только будет внутри, готовь противосудорожный препарат, потом на поддержание, протокол эклампсии!
В салоне «Скорой», которая рванула с места, начался бой сразу за две жизни – матери и малыша. Дмитрий Иванович, упёршись коленом в сиденье, интубировал пациентку, его пальцы работали быстро и точно в ограниченном пространстве. Потом перевёл её на ручную ИВЛ, сжимая и разжимая мешок Амбу с ритмом метронома, пока Климент не подключил портативный аппарат, торопливо раскатывая трубки. Анна Сергеевна уже набирала в шприц лекарство, её лицо было каменной маской концентрации.
Краско подавал препараты, фиксировал лейкопластырем трубки, скользя взглядом по монитору, где цифры плясали безумный танец: сатурация падала до 85, давление скакало от 180 до 110. Кровотечение пытались остановить тугой тампонадой, и красное пятно на них расползалось медленнее, но не останавливалось.
В голове Климента, отсекая панику, крутилась, как заевшая пластинка, одна мысль: «Обоих… Нужно спасти обоих». Он знал протокол наизусть – приоритет матери, но видел, как вся бригада билась за двоих: за эту женщину и за того, кто ещё не родился, но чье сердце, – студент был в том уверен, тоже отчаянно стучит внутри слабеющего женского организма.
Судороги, под действием медикаменты, постепенно отступили, сменившись зыбкой неподвижностью. Кровотечение удалось замедлить до угрожающего, но уже не стремительного. Анна Сергеевна, не отрываясь от монитора, схватила рацию и крикнула диспетчеру, перекрывая вой сирены:
– Слушайте все! Встречайте в приёмном покое акушерской реанимационной бригадой с анестезиологом! Тяжёлая преэклампсия, переход в эклампсию, частичная отслойка, пациентка на ИВЛ! Готовьте операционную, повторяю, готовьте операционную!
У отделения неотложной помощи их уже ждала бригада. Носилки подхватили на лету, и женщина, опутанная трубками и проводами, исчезла в ярко освещённых дверях, увезённая прямо на экстренное кесарево сечение. Климент остался у машины, прислонившись к холодному борту, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба, смешанный с дорожной пылью. Ноги слегка подкашивались от пережитого напряжения, в ушах всё ещё стоял гул.
Дмитрий Иванович, сняв перчатки, коротко хлопнул его по плечу:
– Неплохо для первого дня. В нужных местах руки оказались. Не растерялся.
Это была высшая, скупая похвала, и от неё внутри у Климента стало и тепло, и пусто одновременно. Лишь через неделю, спустя цепочку переданных сообщений от коллег из родильного отделения, пришло известие: женщина в палате интенсивной терапии, мальчик в неонатологии, оба живы и идут на поправку. Худшее, казалось, позади. Но смена в тот день ещё не закончилась.