Знаете, что самое последнее дело? Даже не то, что тебе изменяют. А то, что для этого используют твои лучшие чувства. Ты стоишь, как дурак, и искренне переживаешь за здоровье тёщи, а твоя жена в это время загорает на турецком пляже. Это уже не ложь. Это — цинизм высшей пробы. И я через это прошёл.
Меня зовут Лев. И это не «история одного знакомого». Это моя история. Буду рассказывать не по порядку, а так, как оно всплывает в памяти — обрывками, где деталь из вчера вдруг врезается в событие месячной давности.
Всё началось… нет, началось-то всё гораздо раньше. А рухнуло всё с одного звонка.
Звонок №1. Голос из параллельной реальности.
Ольга, жена, уже четвёртый день была в Твери. У её мамы, Елены Викторовны, случилось обострение, та попала в больницу. Звонила каждый вечер. Голос уставший, надтреснутый.
«Мама плохо спит… Врачи не говорят ничего внятного… Я тут на раскладушке, спина отваливается».
Я верил. Сочувствовал. Сердце разрывалось: «Может, мне приехать? Помочь?». Она отказывала: «Не надо, тут тесно, да и работай, деньги нужны». Я думал: какая же она самоотверженная. Дурак.
А потом меня что-то кольнуло. Не знаю что. Позвонил Елене Викторовне сам. На её городской. Долго звонил.
«Алло?» — голос был бодрый, сочный, с лёгкой одышкой.
«Елена Викторовна, это Лев. Как вы? Оля сказала, вас в больницу…»
«В какую больницу? — Искреннее, неподдельное недоумение. — Левушка, ты что? Я картошку копаю! Третий день на даче. Уже всё, завтра домой».
У меня в ушах зазвенело. Я стоял посреди кухни и тупо смотрел в стену, где висела их общая фотография. Оля смеялась в объектив.
«А… а Оля? Она вам не звонила?»
«Да неделю уже не звонила! — пожаловалась теща. — Наверное, занята. Ты передай, пусть маме позвонит!».
Я что-то пробормотал и положил трубку. В голове была одна мысль, короткая и ясная: Она лжёт. Мама не в больнице. Мама на даче. Где тогда Оля?
А ведь как всё было гладко. За два дня до отъезда она ходила, как в воду опущенная.
«Лёш, маме опять плохо. Кажется, её снова положат. Мне надо быть рядом».
Я, естественно: «Конечно, езжай. Сколько надо?». Помогал собирать чемодан. Она складывала какие-то бесформенные тёплые кофты, тряпки для дома. Мне даже в голову не пришло заглянуть в шкаф, где висели её летние платья.
«Не переживай, — сказала она на вокзале, целуя меня в щёку. — Буду звонить. Скучай».
Я махал рукой уходящему поезду. И скучал. Блин, я реально скучал.
После звонка теще меня накрыло не болью. Нет. Меня накрыла чистая, холодная, концентрированная злоба. Это был такой прилив ясности, что аж руки дрожали. Я был не обманутым мужем, я был следователем. И у меня появилась единственная цель: найти доказательства. Не чтобы простить. А чтобы окончательно и бесповоротно всё уничтожить.
Я не побежал на вокзал. Я пошерстил квартиру. Без истерики, методично.
· Мусорное ведро. Под смятой бумажкой от пиццы — клочок, явно оторванный от чека. На нём — логотип «Солнечный тур» и часть суммы: …87 400 руб.. И дата. Та самая, когда она «уехала».
· Гардероб. Полка с летними вещами — полупустая. Любимые сарафаны, те самые, с цветочками, в которых она щеголяла прошлым летом, — испарились. Как и все три купальника.
· Ноутбук. Он был на кухне. Я сел и попытался вспомнить пароль от её почты. Подобрал со второй попытки — дата рождения её собаки, умершей в детстве. Первое же, что я увидел, — письмо от авиакомпании с заголовком «Подтверждение регистрации на рейс SU-2150 Москва (VKO) — Анталья (AYT)».
Бинго. Турция. Анталья. На двоих, конечно же.
Мне даже искать любовника не пришлось. В том же ящике писем — переписка с booking.com о подтверждении номера «люкс с видом на море» в отеле «Панорама». Имя плательщика: Павел Ромашин.
Соцсети. Павел Ромашин. Сеть фитнес-клубов «Вулкан». Женат, дети. Фотографии: то он на марафоне, то на яхте, то в дорогом ресторане. И в друзьях — моя Оля. Их первая общая фотография в комментариях была под постом про открытие клуба. Десять месяцев назад. Десять. Почти год.
Я сидел и смотрел на экран. И чувствовал не ревность. Я чувствовал… презрение. Ко всей этой дешёвке. К её «Паше-фитнес-тренеру» с его вычурными манишками. К ней, которая год вела эту двойную жизнь. Ко мне, который был последним, кто обо всём узнал.
Звонок №2. Цикады.
Она позвонила вечером, как по графику.
«Привет, дорогой… Я так устала. Мама сегодня более-менее, даже поела немного».
На заднем фоне — не гул больничного коридора. Там пели цикады. Этот ни с чем не сравнимый, стрекочущий звук южной ночи.
«Что это за звук?» — спросил я ровным, спокойным голосом. Мне было интересно.
«Ой, это… (пауза, лёгкий шёпот, будто прикрыла трубку) это телевизор у соседки. Какой-то фильм про море смотрит, громко очень».
Я закрыл глаза. Представил её. Сидит на балконе люкса в Анталье, после ужина с «Пашей», смотрит на тёмное море, слушает цикад. И тратит три минуты своего дорогого, оплаченного отпуска, чтобы рассказать мне про мнимые хлопоты с мнимо больной матерью. Это был такой мощный, концентрированный плевок в нашу семилетнюю жизнь, что я даже восхитился.
«Понятно, — сказал я. — Передавай маме привет. Крепись».
Мы положили трубки. Она — чтобы вернуться к романтическому вечеру. Я — чтобы начать действовать.
Я не стал устраивать сцен по телефону. В этом не было смысла. Я сделал следующее:
1. Собрал все её вещи в три больших чемодана и коробки.
2. Позвонил мастеру и поменял замки во входной двери.
3. Скачал и распечатал всё: чек, подтверждение рейса, письмо из отеля, скриншот страницы Павла Ромашина.
4. Позвонил адвокату.
Это были самые спокойные и продуктивные два дня в моей жизни. Я был машиной по демонтажу собственной жизни. И мне это нравилось.
Она вернулась через неделю. Загорелая, отдохнувшая, с лёгкой походкой и пакетами duty free. Вставила ключ в дверь — а он не поворачивается. Позвонила в звонок.
Я открыл. Стоял и молча смотрел на неё.
«Лёш, что случилось? Замок сломался?» — её лицо выражало лишь лёгкое раздражение.
«Нет. Я его поменял. Твои вещи вот там, в подъезде». Я кивнул на три чемодана, стоявшие у лифта.
Она не поняла. Честно. Смотрела на меня, как на ненормального.
«Ты о чём? Я с дороги, устала, давай внутрь…»
«Внутрь тебе дороги нет, Ольга. Ты же в Твери была? У постели больной матери?»
И тут по её лицу пробежала тень. Быстро, как ящерица. Но я её поймал.
«Да… да, конечно. Мама уже дома, ей лучше…»
Я не стал тянуть. Просто протянул ей папку с распечатками. Она взяла, листала. Цвет загара на её лице медленно сменился на грязно-серый.
«Это… это можно объяснить… — начала она, и голос её сорвался. — Это была деловая поездка! С коллегой! Мы просто…»
«С Пашей Ромашиным? Твоим коллегой по фитнес-клубу? У которого жена и двое детей?» — моя интонация была почти дружелюбной, любопытствующей.
Она замолчала. Постояла, посмотрела на чемоданы, на закрытую дверь, на меня. Потом тихо, без истерик, спросила:
«И что теперь?»
«Теперь — ничего. Завтра я подаю на развод. Документы готовы. Адвокат посоветовал не претендовать на мою квартиру, купленную до брака. Особенно с такими доказательствами. Так что… удачи тебе. И Паше».
Я закрыл дверь. Не было слёз, не было криков «вернись!». Было тихо. Я прислушался. Сначала — полная тишина. Потом — звук колёс чемодана, цокающих по кафелю в сторону лифта. Потом — гул лифта. И всё.
Прошло полгода. Развод прошёл быстро. Её «Паша», узнав про скандал, мгновенно растворился. Оказалось, его «большая любовь» стоила ровно столько, сколько стоит недельный тур «всё включено». Не больше.
Я продал квартиру. Купил маленький дом под городом. Иногда теща, Елена Викторовна, звонит. Плачет в трубку: «Левушка, прости её. Она дура. Я сама не знаю, откуда это в ней». Я её не виню. Она хорошая женщина. Просто её дочь однажды решила, что можно всё. И ради этого «всего» превратила свою мать в умирающую старуху из дешёвой мелодрамы.
А Ольга… Я видел её однажды в супермаркете. Она стояла у полки с дешёвыми макаронами, изучала ценники. Выглядела… обычной. Постаревшей и обычной. Ничего от той женщины, которая врала под аккомпанемент турецких цикад, в ней не осталось.
Я не испытываю ни ненависти, ни жалости. Есть чувство глубочайшего брезгливого отвращения — не к факту измены, а к тому, как это было сделано. К тому, что боль и переживание за близкого человека были для неё просто удобным реквизитом, как купальник или солнцезащитный крем.
Вот и вся история. Без морали. Просто констатация. Иногда люди оказываются не теми, за кого ты их принимал. И хорошо, если ты понимаешь это, пока не стало слишком поздно.
---
А вам доводилось видеть, как ложь перерастает в целый параллельный мир, где болеют несуществующие болезни и умирают живые люди? Что, на ваш взгляд, страшнее в такой ситуации — сам факт предательства или тот фундамент лжи, на котором оно построено?