Глава 8.
Лёва Фадеев даже растерялся, когда Юля ему позвонила и попросила составить компанию за ужином в ресторане:
— Евдокия Петровна хочет отметить день рождения в «Юбилейном», я буду сопровождать её. И она разрешила мне позвать тебя, — блёклый голос Семёновой звучал слабо и как-то отстранённо, будто бы она не проснулась, когда взялась за телефон. — В эту субботу ты не занят случайно?
«Новый год на носу, корпоративы в разгаре, а старуха празднует в «Юбилейном»!» — тихонько присвистнул Лёвка. — «Не хило так пенсионерка проставляется!».
Это самое старое и дорогое заведение в их городке ещё с советских времён, когда партийная элита гуляла там свадьбы и банкеты. Зеркальный потолок с разводами и громоздкие люстры из мутного хрусталя давно заменили. Гипсовые колонны в облупившейся позолоте снесли под корень, сделав интерьер в концепции «от советского шика к комфорту двадцать первого века». В «Юбилейном» было престижно (и дорого!) отметить день рождения, свадьбу, или организовать торжественный вечер. Поэтому, в основном, бывала тут верхушка городской администрации, бизнесмены и хозяева агрокомплексов и крупных производств в области. Для командировочных и гостей города в холле около гардероба организовали живописно-музейный «красный уголок», в котором сохранили потёртое полотно бархатного занавеса с кистями и разместили занятный коллаж из фотографий, сделанных в ресторане в разные годы его работы.
«В субботу Арина навещает с матерью родных в станице. Так что мне либо с бабулей сериал смотреть, либо в прикольном заведении гульнуть!» — недолго колебался он прежде, чем согласиться.
Уточнил время встречи. Попросил отца одолжить на вечер субботы один из двух его галстуков. Фадеев-старший немного удивился просьбе, но узнав, куда сын направляется ужинать, рекомендовал взять чёрный в матовую крапинку. В ресторан с собой Лёва привёз букет из пяти белых роз, посчитав их подходящими для подношения имениннице-реликвии. У него эти цветы ассоциировались исключительно с кладбищем.
В ярко освещённом вестибюле Лёва объяснил элегантной хостес, что его пригласили на день рождения. Дама проводила его к столику, забронированному для Вороновой. Лёва поначалу чувствовал себя не в своей тарелке, ему очень мешал галстук, к которому не было привычки. По соседству какой-то дружный коллектив отмечал наступающий Новый год, банкетную сервировку украсили вазами с пушистыми еловыми лапами, обвешанными блестящими игрушками.
«Бюджетники? Тётки из бухгалтерии? Широко гуляют женщины, молодцы какие!» — улыбнулся он про себя.
В ожидании остальных гостей, Фадеев с любопытством разглядывал интерьер. Подметил сложную конструкцию потолка из гипсокартона, которая сложными бордюрами и пышными розетками должна была напоминать о классической ресторанной обстановке. Большие окна задрапированы тяжёлыми шторами и щедро увешаны гирляндами с мелкими лампочками. На стене напротив когда-то была фреска на рабоче-крестьянскую тему, но сейчас её украшало живописное мозаичное панно с видом молодого современного города на берегу реки.
На самом видном месте установлена совершенно роскошная трёхметровая живая ёлка, разлапистая тёмно-зелёная пирамида. Разноцветные огоньки, обвивающие дерево зигзагами мягко сияли, отражаясь в винтажных стеклянных игрушках: шарах с потрескавшейся росписью, золочёных фигурках животных, и блестящих бусах. На столах у посетителей также лежало по три-четыре антикварных ёлочных украшений. Смолистый хвойный дух дерева мешался в горячем воздухе с аппетитными ароматами еды и запахом пота взбудораженных танцами гостей.
Появление Евдокии Петровны и Юли получилось весьма впечатляющим. Семёнова, чуть налегая на ручки, вкатила в зал кресло на колёсах. И застыла с торжественным лицом, то ли для отдыха, то ли, чтобы насладиться произведённым эффектом. Девушку обтягивало атласное платье бирюзового цвета с длинными рукавами, волнующейся юбкой до пола. В низком декольте светилась нежная кожа, ключицы выступали резковато. Открытая шея опутана драгоценным колье, искрящимся мелкими огоньками. Волосы собраны и заколоты высоко наверх. Голова увенчана оригинальной диадемой, будто бы сплетённой из бриллиантового кружева.
Старуха Воронова смотрелась строго и подтянуто в чёрном бархатном балахоне, который футляром прятал дряхлое тело. Высокий воротник с гипюром, подпиравший щёки, украшен брошью-камеей. Руки, спокойно лежащие на подлокотниках, в перчатках из чёрного кружева. Ото лба наверх зачёсаны седые волосы с пепельным оттенком, на макушке маленькая изящная шёлковая шляпка. Очки в серебряной оправе делали образ зловещим и неприятным: правое стекло прозрачное, а левое, скрывающее незрячее бельмо, чёрное и матовое, напоминало пиратскую или разбойничью повязку.
Лёва понял, что затаил дыхание, разглядывая двух дам. Спохватившись, охнул, вскочил с места и поспешил навстречу.
— Добрый вечер, юноша, — бабка протянула ему руку. — Помню, вы с деточкой летом приходили.
— Здравствуйте. С днём рождения, Евдокия Петровна, — Фадеев подал цветы, силясь в замешательстве сообразить, сколько же той исполнилось.
— Благодарю! Как вы любезны! — хихикнула старуха, жеманясь, как институтка.
— Привет, — Лёва смущённо приобнял Юлю, разглядев вблизи сильно припудренную кожу. — Классно выглядишь.
— Да, это всё Евдокия Петровна. Украшает меня, как ёлку, — кокетливо улыбнулась Юлька.
На них с интересом оглядывались другие посетители, гудение разговоров на время стихло. Лёва подкатил кресло Вороновой к столику, где мгновенно нарисовался официант, раскланявшийся с Евдокией Петровной.
— Подавай всё, как заказано, голубчик, — легко махнула старуха.
Трое расторопных молодых людей быстро сервировали стол, расставляя тарелки, приборы и бокалы. Огоньки трёх свечей отражались в хрустальной вазе, в которую поставили белые розы, в стеклянном зубастом Щелкунчике и двух небольших шарах в блестящей глазури. Цветы согрелись в помещении, их аромат стал сильнее.
— Как тебе тут нравится, деточка? — обратилась Воронова к Юле.
— Очень красиво, — вздохнула та, обведя обстановку рассеянным взглядом. — Только душно немного.
— Неужели вы часто бывали здесь? — удивился Лёва.
— В прошлом, юноша, в далёком прошлом, — печально покачала головой старуха. — Помню, в углу рояль держали, квартет играл.
С подносами подошли две девушки:
— Закуски, пожалуйста, — лучезарно улыбнулись они. — Канапе с копчёным лососем и микрозеленью, ассорти домашних сыров с мёдом и орехами.
Бесшумно возникший рядом молодой человек открыл бутылку шампанского и наполнил бокалы.
— С днём рождения, Евдокия Петровна, — повторил Лёва. — Крепкого вам здоровья и долгих лет!
— Спасибо, дорогой юноша, — растрогалась бабка и промокнула глаз салфеткой прежде, чем с удовольствием отхлебнуть игристого вина.
«Похудела старуха за полгода сильно. У неё стало меньше морщин, это такой грим? Волосы гуще, или освещение меня обманывает?» — не мог он избавиться от тревожного чувства.
— Извините, я на минутку, — вдруг пробормотала Юля, вскакивая и спрашивая у проходящей мимо официантки. — Где тут туалет?
Фадеев растерянно проводил её взглядом.
— Переживает, бедняжка, — будто бы извиняясь, пожала бархатными плечами Воронова и кивнула ему. — Вы кушайте, кушайте.
— А что произошло? — он послушно ухватил миниатюрный бутерброд с янтарно-красной рыбкой.
— Месяц назад какой-то негодяй втёрся в доверие. Да и обманул.
— Юля пострадала? — похолодел Лёва.
— Сама-то в целости и сохранности, — старуха подняла ладони, успокаивая жестом. — Но мошенник обокрал её, выманил сбережения. Обещал доход из пирамиды устроить и ограбил.
— Вот гад! В полицию заявили?
— Да говорила ей, иди, пиши, жалуйся, — Воронова отпила шампанского, уверенно макнула в янтарный мёд ломтик белоснежного сыра и с неторопливым аппетитом съела. — Не хочет. Боится. Стыдится.
— Да как же так? Почему? — возмутился Фадеев.
— Так предъявить нечего, некому. Переводы добровольные, сумма не заоблачная. Деточка жутко расстроена, они с матерью поссорились и подрались... Но, тсс-сс, — поднесла она обтянутый кружевом палец к бледным гладким губам, а потом чуть громче спросила вернувшуюся Юлю. — Как ты, деточка?
— Да ничего, нормально, — через силу улыбнулась Семёнова.
— Ты в порядке? — спросил Лёва, коснувшись её ладони, и тут только обратил внимание на мизинец и безымянный палец левой руки, их кончики были заклеены пластырями телесного цвета. — Поранилась?
— Нет, всё в порядке, — она отдёрнула руку и сердито свела тонкие брови: — Два ногтя слезло, прям с мясом. Показать?
— Не злись на него, деточка, он же от чистого сердца, — проговорила Воронова и прислушалась к романтичной медленной музыке, полившейся из-под потолка. — Сейчас горячие блюда принесут. Не порть вечер. Вы лучше идите потанцуйте, а я на вас полюбуюсь.
«Совсем забыл, какая она изящная. Как птичка. Такая уязвимая и беззащитная!» — Фадеев осторожно прижимал к себе хрупкую девушку, вдыхая запах пудры, пряный аромат кожи и волос, и вспоминал, как же сильно был увлечён ею. Теперь его школьные мечты уже казались смешными, но тёплое нежное чувство ещё не исчезло.
— Наверное, я ужасно глупо выглядела, когда убежала в туалет, — вздохнула Юля, положив невесомые руки ему на плечи и покачиваясь с ним на танцполе.
— Ты всегда прекрасно выглядишь, — с улыбкой прошептал он, скользя ладонями по гладкому атласу. — Только зря продолжаешь худеть, так от тебя скоро ничего не останется.
— Мать домой еду вообще не покупает, у себя в комнате крысит. Хорошо, хоть на работе кормят, — невесело усмехнулась Юлька.
— Тебе очень идут эти украшения, хоть, на мой взгляд, они довольно старомодные.
— Ещё немного, и ты научишься делать комплименты девушками, — её глаза такие же колдовски бездонные, но веки усталые и дряблые, и в уголках морщинки.
Музыка затихла, и Лёва, с сожалением выпустив девушку из объятий, повёл её обратно к столу. В это время включили бодрую праздничную песню, и бюджетники радостно понеслись в пляс.
— Мясо, рыба, птица... — перечисляли официантки, которые принесли новые тарелки.
Евдокия Петровна указывала, кому что поставить:
— Вам, юноша, конечно же стейк, мужчине нужно много сил. Мне, беззубой, и рыбка сгодится. А деточке моей — уточку.
Лёва часто готовил шашлыки, когда выбирался с отцом и его друзьями на реку. Но этот ароматный сочный кусок мяса в тонкой поджаристой корочке просто поразил его воображение. Душистые тёмно-зелёные веточки розмарина, идеально обжаренный картофель и рубиновые капли винного соуса сделали блюдо произведением искусства.
— Замечательный ужин! Долгих лет вам, Евдокия Петровна, — Лёва наполнил бокалы.
Старуха, усмехнувшись, узкой вилкой терзала форель в золотистой корочке с гарниром из овощей на пару. Оторванные кусочки Воронова аккуратно макала в лимонный крем-соус и с аппетитом отправляла в рот.
«Да и вовсе она не беззубая, скорей уж — наоборот. Вот медицина-то дошагала, и как быстро крутой протез сделали!» — мельком подумал Фадеев.
— Смотрю, вы прям помолодели с нашей первой встречи, — он попытался придать голосу беззаботность.
— Это всё моя деточка! Любуюсь на неё каждый день и чувствую себя прекрасно, будто бы и сама молодею!
Бабка хохотнула, показывая на Семёнову, которая неловко расправлялась с уткой в румяной хрустящей глазури. К нежному светлому мясу птицы подали яркий мандариновый соус, маринованные овощи и рисовые лепёшки.
Корпоративному банкету тоже заменили блюда, и бюджетники звонко застучали приборами, загалдели, хохоча и звеня фужерами.
Вдруг Юлька вскрикнула и застыла с открытым ртом, из которого выпали ошмётки непрожёванного мяса и текла слюна с кровью.
— Что за..? — Лёва подался вперёд, вставая. — Юль, ты...
Но тут же Фадеева будто бы толкнули под колени, и он мешком плюхнулся обратно на стул. Девушка, мыча и страдальчески морщась, лезла пальцами в рот и шарила там. Её глаза были широко раскрыты от боли и страха. Один за другим Юлька с мокрым хрустом вытащила и уронила на белоснежную скатерть три зуба с изломанными окровавленным корнями. Лёвка, не дыша, замерев в каком-то ступоре, не мог отвести взгляда от двух выпавших грязных резцов и одного коренного, лежащих на столе в мокрых алых пятнах. Юля зарыдала, попыталась вытереть лицо и платье от крови, но только сильнее размазала, окончательно изгваздавшись.
За соседним банкетом ахнули женщины, две вскочили с места. По залу ресторана прокатилась волна испуганных возгласов и суеты, так не подходящих к праздничной атмосфере. Три официантки подлетели к столу Вороновой.
— Помогите, пожалуйста, — сипло выкрикнул Фадеев, совершенно растерявшийся. — Вызовите машину, я отвезу её в больницу.
Он беспомощно оглянулся на бабку и остолбенел: Евдокия Петровна продолжала невозмутимо ковыряться в своей форели как ни в чём не бывало. Проглотив кусочек рыбы, старуха спокойно выпила шампанского, а затем качнула бокалом, указывая на Юлю.
— Отвези её домой на такси. Я десерта дождусь, а потом за мной Таня приедет, — весело кивнула Воронова, и её улыбка повторила блестящий оскал ёлочного Щелкунчика. Она сняла свои очки в серебряной оправе и с усмешкой ткнула ими в сторону двери, как указкой. — Идите!
И Лёва сначала не понял, отчего её острый взгляд ударил колом в грудь, а когда сообразил, то схватился за спинку стула, чтобы не упасть:
«Оба глаза! Она видит двумя глазами! Оба глаза — чёрные и зрячие! Так не бывает! Она же была полуслепая! Оба глаза — чёрные и зрячие! Не может этого быть!».
Едва чувствуя под собой ноги, он повернулся к Юле. Молодой человек поддерживал горестно плачущую девушку, хостес торопилась проводить их к выходу, чтобы посетители как можно меньше обращали внимания на стенания Семёновой и бурые пятна крови на бирюзовом атласе вечернего платья.
В машине было тепло и пахло хвойным освежителем. Лёвка обнимал дрожащую и всхлипывающую Юльку, а его воображение всё ещё занимал взгляд чёрных блестящих, молодых глаз, который не мог принадлежать почти столетней старухе.
«Тебе показалось, ты просто перенервничал. А Семёнова просто заболела. Чем-нибудь. Не знаю. Тебе всё привиделось!» — убеждал он себя по дороге, рассеянно глядя в окно на разноцветные гирлянды, которыми украсили город к празднику.
В однушке у Семёновых было тихо и темно.
«Хорошо, что мать Юльки на смене в ночь!» — порадовался он про себя, выдохнув.
Больше всего Фадееву хотелось сбежать отсюда поскорее. Кто ж знал, что ужин в фешенебельном заведении закончится таким омерзительным зрелищем. Но Юля попросила его посидеть с ней немного. Долго умывалась, хлюпая в ванной. А Лёва поймал себя на идиотской мысли, не нужно ли было забрать с собой те выпавшие зубы, завернуть в бумажку и отдать врачу? Господи, какая чушь может приходить в голову на стрессе!
Переодевшаяся в домашний халат матери, Юля уселась рядом с ним на диване и, помолчав, негромко призналась:
— Мне давно казалось, что зубы шатаются, но я всё откладывала, чтоб в стоматологию сходить. На руках только два ногтя слезло, а на ногах — шесть штук уже грибком съело, — Лёвка машинально глянул на её ступни в толстых носках, Юля поймала взгляд и покачала головой. — Нет, показывать не буду, не проси.
У Фадеева одеревенела спина от напряжения. А девушка после паузы продолжила:
— Волосы сильно выпадают. Ещё гастрит хронический поставили, и холецистит подозревают. Болит всё. Столько всего свалилось на голову. На неделе буду в платном опять анализы сдавать. И обследование нужно пройти, пробы сдать.
«У неё же онкология!» — ужаснулся Лёвка своей догадке, и желудок у него сжался в жёсткий ком.
— Ты ложись, отдыхай, — вставая, он чуть потрепал её по прохладной сухой кисти. — Я пойду, наверное. Если что, ты звони. Я на связи.
Глава 9.
Юля, волнуясь, нервно сжимала холодные пальцы и с нетерпением ждала заключения врача. Доктор долго хмурился и сосредоточенно сопел, проверяя результаты анализов и рассматривая рентгеновские снимки, потом резюмировал:
— На данный момент установка имплантов и любое протезирование вам просто противопоказано, Юлия Валерьевна. С такими показателями крови вам необходимо обследоваться у эндокринолога для начала, чтобы исключить диабет первого типа. Выраженную железодефицитную анемию нужно лечить. Дёсны у вас воспалены. И я впервые встречаю признаки артроза височно-нижнечелюстного сустава у пациента вашего возраста.
Прежде, чем проходить дальнейшее лечение у стоматолога, ей рекомендовали пройти дополнительную диагностику и получить заключение у профильных специалистов. Юля обратилась в платную стоматологию и с щемящей тоской теперь оплачивала чеки на стойке администратора. Деньги утекали быстрее воды сквозь пальцы. На этой неделе она потратила всё, что оставалось на карточке.
Мать с бесцветным от ужаса лицом первая заговорила о раке, причитая и всхлипывая. Юля ночью почти не спала, а утром записалась через электронный портал в листок ожидания на приём к онкологу в поликлинике. Раньше, чем через месяц, вряд ли появится свободное время. Но, может быть, удастся попросить у хозяйки аванс к Новому году. Тогда Юля поедет в выходные с матерью в Ростов, чтобы сдать там тесты на онкомаркеры.
В таком невесёлом настроении она, впервые опоздав, появилась на работе. Таня накрыла в столовой завтрак: серебряный кофейник издавал шоколадный аромат, румяные уголочки омлета с сыром светились на белоснежном тарелочном фоне. Юля без малейшего аппетита смотрела на кружочки багета в хрустящей корочке, ломтики розовой ветчины и слезящегося маслом сыра. За столом уже сидела в кресле Воронова в платье из фланели пастельного салатного цвета, густые седые волосы, собранные в крепкий узел на затылке, казались темнее от светлой ткани.
— Здравствуй, деточка, — сказала старуха, и её голос неожиданно прозвучал сильно и напевно, отозвавшись в стеклянных створках шкафов-витрин. — Как ты себя чувствуешь?
— Всё в порядке, Евдокия Петровна, — неубедительно кивнула Юля, не рискнув широко улыбаться без зубов. — Слабость только. К врачу записалась. Схожу после праздников, и я хотела...
— Выпей шоколаду, деточка, — перебила бабка, указав на чашку, и снежное пугало Таня проворно ухватила кофейник и налила Юле дымящийся тёмный густой какао.
— Спасибо, — она грела озябшие пальцы о горячую чашку. — Я хотела у вас аванс попросить, чтоб приём у врача оплатить. Мы с мамой в Ростов поедем, деньги нужны очень.
— Понимаю, деточка. Подумаю, что смогу для тебя сделать, — покачала головой старуха и тут же подалась вперёд, всматриваясь. — Что-то у тебя хвост конский всё больше на мышиный походит.
— Да, я тоже заметила, — печально вздохнула Юля. — Думаю, витаминов не хватает. Надо проверяться.
— Витамины не при чём. Устала кожа твою гриву носить, вот и сыплются, — спокойно возразила Воронова. — Но есть старый проверенный способ всё исправить.
— Какой? — затеплилась у Юльки надежда.
— Надо косу отрезать, сделать короткую стрижку, чтобы голова отдохнула, — улыбнулась новым фарфоровым протезом Евдокия Петровна. — Ты молоденькая, тебе пойдёт.
— Как это «отрезать»? — она испуганно замерла, напряжённо выпрямившись.
— Да легко, — отмахнулась Воронова. — У меня ножницы есть серебряные, от прабабки достались. Волшебная вещь, сносу нет! А у Тани моей рука лёгкая, что волосы режет, что готовит, вышивает или цветы растит — всё у неё спорится да живо получается!
Юля с сомнением покосилась на снежную бабу, замершую у дверей ситцевой горой в переднике. Её крупные натруженные кисти, красные и обветренные, выглядели грубыми и неумелыми.
— А чтоб тебе не так жаль было со своей косой расставаться, я куплю её, — ласково проговорила старуха. — Вот и аванс тебе, деточка, и сама будешь к празднику, как картинка из журнала мод.
Это был сильный аргумент, и после завтрака они прошли в гардеробную. Юля уселась перед зеркалом, в трюмо она видела за своей спиной Воронову в кресле-каталке и пугало-домработницу. Старуха показала на одну из шкатулок на полке. Таня достала и поставила на трюмо небольшой ящичек. Тяжёлая крышка глухо стукнула по столешнице. Юля потянулась и дотронулась до шкатулки. Серый в мелких искорках материал оказался шлифованным камнем, холодным на ощупь.
«Будто мертвеца гладишь!» — вздрогнув от этой мысли, девушка почувствовала, как вздыбились волоски на руках под кофтой, и отдёрнула пальцы.
В неглубокой шкатулке лежали блестящие ножницы, завёрнутые в мягкую тонкую замшу. Юля успела заметить запутанный узор на лезвиях и кольцах прежде, чем инструмент исчез в широкой ладони снежной бабы. Завернув на плечи девушки края своего передника, Таня аккуратно ухватила заплетённую косу и, потянув к себе, со звонким металлическим щелчком отсекла её под корень. Юля только чуть качнулась назад, от прикосновения ледяного серебра по спине пробежали колючие мурашки.
— Ну, вот и всё, — торжествующе улыбнулась Воронова, радостно захлопав в ладоши. — Теперь немного форму придадим, будешь как новенькая, модненькая!
Таня ловко подровняла за ушами и на висках, соорудив Юле вполне стильную, хоть и очень короткую стрижку. Соблюдая идеальную чистоту в будуаре, она собрала в передник косу и все остриженные волосы, завязала узлом и унесла.
— Смотри, как получилось свежо и хорошо, как сразу шея открылась, прямо светится, — вкрадчиво приговаривала Воронова, вставая с кресла, нагибаясь к трюмо и пододвигая овальный деревянный ларчик с драгоценностями. — Возьми вот, серёжки выбери и примерь, а я пока ожерелье застегну.
Косу было жаль, и Юля чуть не расплакалась. Но переведя дыхание, сморгнула слёзы и полезла копаться в холодных сверкающих камнях и цепочках. Пальцы плохо слушались, Юля достала серьги с длинными эффектными подвесками, но не смогла вставить в уши. Евдокия Петровна, помогала ей, надевая украшения и тихо монотонно напевая:
— Уж я старая стала, совсем старёшенька,
Во кресьянскую работу негоднёшенька;
Мне бы преж тебя, белой лебёдушки,
Что лежать да спать в дубовой ли колодушке:
Никому на свете я теперь не нужная,
Ни на што про што теперя и негодная!
А придёт как мне-то скорая смерётушка,
Кто закроет мне-то тусклы мои очушки
Без тебя-то, дочи-то моей родимоей,
Без тебя, рожоно дитятко, любимоей?..
Тёплые прикосновения к голове и шее успокаивали, от них клонило в сон, и по телу разливалась безвольная вялость. Глаза слипались, и Юля, оцепенев, сквозь дрёму глядела на свою хозяйку, отражающуюся в зеркале.
«У неё оба глаза зрячие... Как это? Левый же не видел совсем. Когда бабка вылечилась? Ездила на операцию, когда я выходная была? Или препараты какие-нибудь. А где же у неё, интересно, все лекарства? У Веркиной бабули по всей комнате таблетки, и на кухне, и в коридоре коробки и пузырьки, у матери тоже... А у Вороновой нигде никаких лекарств, я даже тонометра ни разу не видела. Как это возможно?..» — сонно перетекали у неё в голове вязкие мысли. — «Руки старухи стали гладкими и белыми, и пальцы больше не кривые, как ветки дубовые! Или мне это привиделось?».
После вечернего чая Воронова велела читать ей вслух. И Юля, сидя в кабинете на пуфике у ног хозяйки, прочла ей три большие главы из середины какого-то разлохмаченного романа. Придерживая рассыпающиеся страницы, девушка через время поняла, что строки расплываются перед глазами, будто бы нитки чёрных бус из букв путаются и переплетаются. Юля в замешательстве крепко жмурила глаза и тёрла веки, потом отодвинула книгу подальше, тогда смогла фокусироваться.
— Евдокия Петровна, может, я пойду? Вам ещё что-то понадобится? — спросила Юля, дочитав.
Старуха задумчиво смотрела в окно, опираясь подбородком на руку, мечтательно улыбалась чему-то и, казалось, не слушала её.
— Евдокия Петровна! — окликнула Юля.
— А?! — очнулась Воронова и уставилась на девушку. — Чего тебе?
— Говорю, домой поеду, если вам больше ничего не нужно.
— Да. Конечно. Иди, деточка, — ласково улыбнулась хозяйка. — Подай только телефон со столика, я тебе оплату переведу.
«Надо будет расспросить, где она зубы делала и почём. Если уж на её старые челюсти импланты поставили, то и мне смогут!».
В прихожей в Юлькиной куртке звякнуло уведомление. Девушка поднялась с пуфика, хрустнув коленями. В дверях остановилась.
— Евдокия Петровна, у вас одна книга отдельно от остальных, — неуверенно начала она. — Вся библиотека и фотоальбомы тут в кабинете, а та, фиолетовая, в гардеробной на полке.
— А это тебя не касается, деточка, — бледные губы старухи скривились, сделав улыбку злой и уродливой, чёрные глаза ощупали девушку подозрительным взглядом. — Где хранится, значит, там ей место.
— Извините, — смущённо откашлялась Юля и прошла в прихожую.
Надела шубку и проверила банковский перевод. Воронова заплатила сто тысяч. На душе у Юли сразу потеплело и стало спокойнее. Пока есть деньги, всё можно изменить и исправить. Тёмно-синее небо зимнего вечера накрыло город, как крышка кастрюлю. Юля ехала в автобусе, рассматривала своё отражение в окне и думала, что, в принципе, в новой стрижке что-то есть. Непривычно очень, это да, но свежий современный имидж почти получился.
«Сначала зубы вставлю, потом волосы наращу, и всё будет ок!» — успокаивала она себя, прислушиваясь к жжению в животе слева. — «Зайду к соседям за таблетками. У Лёвкиной бабушки вроде бы тоже желудок больной, или что-то вроде того...».
За дверью в квартире Фадеевых было странно шумно и весело, много голосов смеялись и говорили, перебивая друг друга. Семёнова даже подумала, что перепутала этаж. Открыла ей на звонок Марина Никитична:
— Здравствуй, Юленька! Проходи! — радушно обняла её пожилая женщина в домашнем платье и с длинной шалью на плечах. Девушка потопала на коврике, стряхивая снег с ботиков, и сняла шапку. — Ой! Ты подстриглась? Очень необычно, но смотрится хорошо. Лёва! Лёва! К тебе Юля пришла.
На зов из комнаты, где шумела компания, сначала высунулись в прихожую две незнакомые девицы и патлатый рыжий юноша, а следом выглянул Лёвка с ещё одним парнем в кожаной жилетке и с белобрысой лохматой толстушкой.
«Да у него тут реальная туса! Прям жизнь кипит!» — Юля почувствовала закипающее раздражение с оттенком зависти. — «Нищий ведь, а корчит из себя невесть что!».
— Привет, — Лёва смотрел с удивлением. — Проходи на кухню, присаживайся. Мы уже расходимся, я сейчас только ребят провожу.
— Идём, я тебе чаю налью, — улыбнулась Марина Никитична, одёргивая концы шали.
Юля сидела на табурете за столом, ей было видно, как Фадеев обнимался и прощался с друзьями. Они говорили о новогодних каникулах, видимо, собирались вместе отмечать и погулять у кого-то на даче. Когда же к Лёве присосалась та коротко стриженая блондинка, а он прижал её к себе за жирные бока, Юля чуть чаем не подавилась.
«Ну ни фига себе! Во даёт!» — изумилась она.
— Это что, твоя девушка? — спросила Юля как можно равнодушнее, когда Лёва проводил своих гостей и сел за стол рядом.
— Да, мы с Ариной встречаемся.
Ей показалась смешной гордость, с которой он это заявил. Ещё подбородок вздёрнул, как будто бы собрался жениться на дочке нефтяного магната.
***
***
— Ну-ну, — хмыкнула Юля в ответ и отпила ещё чаю.
— Ой, дети, надо же ещё варенья принести, я сейчас с лоджии достану, — всплеснула руками Марина Никитична.
— Да я буквально на минуточку же... — безуспешно попыталась остановить её Юлька, но бабуля уже исчезла, предусмотрительно оставив молодёжь наедине друг с другом.
Лёвка помолчал, внимательно разглядывая её.
— Прикольно подстриглась, — наконец, выдавил он из себя.
— Мне идёт? — Юля провела рукой по стриженому затылку.
— Не знаю, мне больше коса нравилась.
— Но твоя же чуть не под машинку бритая.
— Не под машинку. И ей хорошо с короткими, — насупился Лёва, выдержал паузу и спросил. — Пришла-то чего?
— Лекарств хотела одолжить. Желудок разнылся, а у нас нет дома ничего.
— Чего, хозяйка зарплату задержала?
«Вот хмырь! С чего ему мои деньги-то считать! Вот сейчас покажу перевод на телефоне, сразу с табурета кувыркнётся!».
— А зачем тратиться, когда соседи могут выручить? — усмехнувшись, Юля сжала губы, чтоб не показать дыры между зубами.
— Ну да, ну да, — вздохнул Лёва, встал, потянулся к коробке с лекарствами на шкафу и оглянулся. — Так ты расскажи толком, чем ты там столько времени занимаешься-то?
— Читаю бабке, смотрю вместе с ней старые фотки, слушаю её россказни о прошлом, пока она заговариваться не начнёт, — пожала плечами Юля. — А ещё она наряжает меня, вешает всякие дорогущие драгоценности, причёсывает. В общем, играется, как с куклой. Да! И песни поёт, будто куклу баюкает!
— Песни? Какие песни? Типа колыбельных? — вскинул бесцветные брови Лёва.
— Да, вроде того, только заунывные такие, — кивнула Юля и наморщила лоб, вспоминая. — «Уж на каждой-то полосоньке, где с тобой везде работали, только лью я горючи слёзы да и жду я горемычная»...
— Ах! — застыла в дверях Марина Никитична.
У неё из рук выскользнула небольшая банка и с оглушительным грохотом разлетелась вдребезги. Звук битого стекла и металлический звон взрезали тишину на кухне. Кровавые брызги малинового варенья стекали липкими потёками по стене и шкафу, источая приторно сладкий запах.
— Что ты, ты... Это ... — у бабули задрожали тонкие губы, она протянула трясущуюся руку к Юльке и указывала на неё.
Лёва вскочил и усадил бабушку за стол.
— Всё нормально, не переживай! Фиг с ним с вареньем, — он, успокаивая гладил её по руке. — На вот, воды попей! Всё хорошо.
Марина Никитична, выпучив глаза, постукивала зубами по стакану, поданному внуком, и не сводила взгляда с очумевшей девушки.
«Да что с ней? Кукуха того?» — Юлька опасливо отодвинулась с табуретом подальше.
— П-песня эта... — с трудом выговорила Марина Никитична. — Не колыбельная.
— В смысле? — не поняла Юля.
— Бабуль, ты чего? — озадаченно глядел Лёва.
— Сейчас. Погоди, отдышусь... Песни эти... Уф! Лет шестьдесят не слыхала их, — отдувалась Марина Никитична. — Степаниду Ивановну вспомнила. Бабка моя первая плакальщица была на все окрестные деревни. А такие песни по умершим девушкам пела. Загробные это песни, похоронные. Юленька! Тебя же ведьма при жизни отпевает!
Юлька будто приросла к табуретке. Какая плакальщица, какие песни по умершим девушкам? «Тебе строить благодатный дом без дверей да без окошечек, без хрустальных стёклышек!..» — так это что, про гроб, значит, что ли?!
— Вроде бы ты и современная женщина, бабуля! Бухгалтерию на ноутбуке ведёшь, в интернете шаришь, а в такую дичь веришь! — попытался рассмеяться Фадеев, но был слишком бледен и напуган.
— Это не дичь, Лёвушка! — трясла головой Марина Никитична. — А традиции народные и обряды забытые...
— Я лучше пойду... — пробормотала Юля, она хотела побыстрее пройти в коридор и вырваться из этого бреда, но бабуля ухватила её за рукав.
— Не ходи туда, Юля, не возвращайся! Иначе всё потеряешь, всё ведьма заберёт, — теребила кофту дрожащими пальцами растревоженная бледная женщина, тараща побелевшие от страха глаза. — Ни на какие деньги не льстись! Не впрок тебе это!
— Да поняла я, ладно! — с усилием отцепилась от неё Семёнова, перешагнула малиновую кляксу в осколках стекла и стала спешно обуваться.
Лёва тем временем достал из коробки с лекарствами валерьянку и плеснул бабуле в стакан. По квартире расплескался едкий дух спиртовой настойки, сразу запахло больницей. Юлька схватила шубку, выбежала на лестничную площадку и покатилась по лестнице, не став вызывать лифт. Кажется, Лёва звал её обратно и что-то ещё хотел сказать.
«Да начхать! Мне до звезды!» — отмахнулась Юлька, гоня от себя смутное предчувствие.
Глава 10.
Лёвку изводила бессонница. Он плохо спал несколько дней после того, что бабуля учудила. Ночью сидел в интернете, искал в сети информацию о плакальщицах, различных погребальных песнях и поминальных обрядах. Был поражён, сколько всего осталось в совсем ещё недалёком прошлом. От бабки Марины Никитичны даже фото не сохранилось, а вон какая память о ней живёт!
Новогодние каникулы вернули к жизни, вытряхнули его из мрака девятнадцатого века в сияющий солнечный зимний день века двадцать первого. Праздники удались: с Ариной они зависали то с одной компанией, то с другой, побывали в гостях на квартирах и чужих дачах.
Юльку он не встречал недели три. Здоровался на улице с её матерью, нахмуренной и погружённой в заботы, как обычно. В соцсети у Юли наступило затишье, истошный праздничный шопинг обошёл стороной, не зацепив ни одной из распродаж. Но тихим снежным вечером она пришла сама, робко звякнув в дверь. Лёвка был дома один. Бабушка с отцом пошли в гости к родственникам, а сам он решил проваляться пару дней дома — горло разболелось. Сказать, что был удивлён поздним неожиданным визитом бывшей одноклассницы — не сказать ничего. А когда она сняла шубку в капельках подтаявших снежинок, Лёву потрясла её худоба — ключицы, торчащие в вырезе свитера, который болтался на девушке, как на швабре, выпирающие острые локти и коленки. Шапку Юля аккуратно повесила на крючок. Контраст между осунувшимся сероватым лицом и гладкими блестящими волосами до плеч смотрелся слишком ярко даже при тусклой лампочке в прихожей.
«Она же в парике! Охренеть!» — впал в ступор Фадеев.
— Привет, извини, что поздно. Я ненадолго, — невнятно произнесла девушка.
— Привет. Проходи, — махнул он в сторону кухни, включая верхний свет.
Прижимая к себе изящный кожаный рюкзачок с какой-то брендовой блестяшкой, Юля уселась за стол и некоторое время молчала, уставившись в одну точку.
— Юль, — позвал Лёва, которого вид подруги начинал нервировать. — У тебя всё нормально?
— Нет.
Она подняла на него глаза. Когда-то он так любил их, теперь это всё казалось каким-то далёким и ненастоящим воспоминанием. А глаза, запавшие в тенях между морщинистыми нависшими веками, были похожи на две неровные полыньи, вырубленные в грязном льду и полные чёрной мёртвой воды.
— Лёва, я не знаю, что мне делать, — она не плакала, только всё сильнее стискивала свою сумку напряжёнными пальцами с побелевшими костяшками.
— Я могу чем-то помочь? — дежурно спросил Фадеев, хотя на самом деле малодушно хотел, чтобы странная больная девушка просто ушла и не появлялась снова.
— Я не знаю, что мне делать, — как заведённая повторила она, почти не моргая, потом, порывшись в сумке, достала и протянула ему какую-то картонку. — Посмотри и поймёшь, как я попала.
Видимо, из-за проблем с челюстью и зубами её речь была немного неразборчивой. Лёва вздохнул, чувствуя жалость к девушке и одновременно огромное желание не ввязываться в решение её проблем. На листке плотной желтоватой бумаги была размашистая каллиграфическая подпись с росчерками и завитушками: «Федосья и Евдокiя Вороновы. Ялта. 1897 годъ».
Ничего не понимая, он перевернул карточку и поднёс к свету. Это была старая, но хорошо сохранившаяся фотография, и чем больше он вглядывался в снимок, тем хуже себя чувствовал. Не возникало ни малейшего сомнения, что на фото — сёстры. Две очень похожие красивые женщины стояли рядом у мраморного парапета, за их спинами угадывался морской пейзаж. Статные улыбающиеся брюнетки с овальными гладкими лицами и кокетливо блестящими глазами. Женщины в длинных белых платьях с шлейфами, наряды не вечерние, а скорее для прогулки на свежем воздухе. Руки красавиц в перчатках, поверх которых надеты браслеты. На головах с высокими изящными причёсками — маленькие шляпки с цветами и птицами, за плечами — раскрытые кружевные зонтики, словно прозрачные цветы. На женщинах — драгоценные серьги, ожерелья, на поясе одной из сестёр — часики на цепочке с брелоками. У Лёвы по спине рассыпались колючие мерзкие мурашки, и фотокарточка дрогнула в пальцах. Как ни страшно было в это поверить, но с женщиной, что стояла на фото справа, они встретились летом в прошлом году в салоне «Локон», и она направила Юльку на работу к...
— Это невозможно, это просто нереально, — пробормотал он, пытаясь унять перестук зубов, и с усилием глотая. Больное горло будто царапнул комок проволоки. — Откуда у тебя это фото?
— Стащила вечером, — призналась Юля, устало сгорбившись. — Воронова в книге хранила. Там несколько карточек вложено, пара конвертов, а что на страницах написано — непонятно, вообще ни на какой язык не похоже. Только фотку ухватила, торопилась.
— А если хватятся? — обалдел Лёва.
— Я завтра же утром положу на место, сразу, как приду. Они и не заметят, — вздохнула девушка. — Помнишь, твоя бабушка говорила, что...
— Не впутывай в это бабулю, ладно! — он вскочил с места, сжав руками голову, нервно прошёлся из угла в угол и ткнул в неё пальцем. — А я сразу тебе сказал, что это подстава! И отговаривал тебя тогда от этой фигни! И бабуля говорила, что нельзя возвращаться!
— Лёва, я... — слабо начала Юля.
— Посмотри на себя! — воскликнул он, всплеснув руками. — Кожа да кости! Будто из концлагеря! И, дай угадаю, никто не знает, от чего тебя лечить? Да?
— Да, я уже месяц по врачам мотаюсь, денег на обследования ушло ужас сколько, мать даже кредит взяла, — девушка виновато опустила голову. И при взгляде на синтетическую макушку дешёвого парика Лёве стало стыдно своих всплеснувших эмоций.
— Извини, Юль... Я так охренел, — он хотел погладить, но не смог заставить себя прикоснуться к кукольным волосам. — Что ты думаешь теперь делать?
— Я хочу, чтоб эта старая сука всё вернула обратно, — сцепив зубы, проговорила она.
— Как? — страх растёкся горечью на пересохшем языке. Лёвка схватил стакан, выпил воды и немного успокоился. — Как?
— Я не знаю ещё, но хочу, чтобы ты мне помог.
— Семёнова, блин! Ты понимаешь, что говоришь? — мерзко ослабли коленки, и Лёва сел на табурет. — Ты нормальная вообще? А если бабка опасна, если это действие какого-то яда? Ты же почти год только в её доме питалась!
— Не знаю, — она зло скривилась, как сморщенная старушонка. — Может быть, пойти в полицию?
— Кому и что ты предъявишь? Вот, граждане судьи, бабуся меня год кормила, брюликами украшала, по сто семьдесят тысяч ни за что платила, а теперь пусть она мне вернёт потраченное здоровье?
— Двести. С октября она платит по две сотни, — прошипела Юля.
— Смотрю, ты прям не продешевила, дура! — не сдержавшись, Лёва сердито стукнул по столу ладонью.
— В общем, ты мне не помощник, — не спрашивая, а утверждая, она поднялась с места и покачнулась.
— Да я-то что могу, Юль? — возмутился он и вскочил. — С вилами на эту каргу идти? На костёр её?
— Точно! Давай сожжём их заживо? — в чёрных ямах глаз засветился тусклый огонёк безумия. — Дверь подопрём из подъезда, они и сдохнут! А с ведьмой и колдовство исчезнет!
— Семёнова, ты совсем уже кукухой поехала, — холодея, отшатнулся Лёва. — Иди-ка ты лучше домой, прими таблетки!
— Ссыкло! — плюнув, Юлька метнула в него ненавидящий взгляд, немного повозилась в прихожей и вышла, грохнув дверью.
Он выключил свет. Подошёл к окну, прижался горячим лбом к холодному стеклу и смотрел, как к соседнему дому прошла худенькая фигурка, горбясь и хромая, как глубокая старуха. Когда же девушка исчезла в густой тени, Лёва стал мерить шагами кухню, растирая на ходу ладони, чтобы согреться и собраться с мыслями.
«Капец вообще! А если она, правда, пожар устроит? Или ещё какую фигню? Но с бабкой стопудово всё не так просто. Эх, не надо было лезть! Позвонить Юльке, сказать, что завтра с ней пойду? Так у меня горло болит. Блин, ты сам себя слышишь, что городишь? Твоя подруга в опасности, скорее всего, а ты отмазываешься, как от контрольной! Ты должен что-то сделать? Что?!».
Глава 11.
Юля была готова на всё, лишь бы прекратить приступы боли, то режущей, то тупо тянущей, давящей и выкручивающей. Невыносима изнуряющая ломота в коленях и кистях, колотье в боку. Как только открывала глаза утром, первым делом прислушивалась, что болит. Это была выматывающая лотерея: зубы, давление, голова, спина, сердце, желудок, суставы. За этот год она провела в медицинских кабинетах больше времени, чем за всю предыдущую жизнь. Подруги растаяли, друзей не было, кроме матери никто не разговаривал с ней. Дома Юля занавесила все зеркала, лишь бы не видеть себя — больную и изуродованную. Единственным местом, где ей было легче, стала квартира Вороновой. Но тайна хозяйки раскрыта и доверена Лёве, другу детства. Конечно же, Юля надеялась, что Фадеев позвонит и поможет. Не зря же столько лет сох по ней в школе, должен был прогнуться и согласиться.
Через день он всё-таки позвонил. Договорились на девять утра. Неожиданно солнечно и морозно, хоть и обещали дождь. По хрустящему сухому снегу они доковыляли до автобуса. Юлька замоталась широким шарфом, чтоб скрыть измождённое лицо, которое так не шло к модной шубке и дорогим сапожкам. Лёвка всю дорогу насуплено молчал, и Юля думала, что тот изо всех сил держится, чтоб не свалить. Ничего, потерпит, немного осталось, вот и дом Вороновой. В квартиру их равнодушно впустила Таня, ничего не спросив у гостя. Может ли это пугало вообще чему-то удивляться? Семёнова ни разу не видела, чтоб снежная баба выдала хоть какие-то человеческие эмоции.
— Пошли быстрее, — Юлька уверенно потащила за собой, ухватив за рукав. Они, не разуваясь, быстро прошли налево по коридору и очутились в тёплой надушенной гардеробной. Она нетерпеливо указала на резную деревянную стремянку: — Придвинь туда.
Вскарабкавшись по ступенькам, цепляясь за полки, Юля дотянулась до сочной фиолетовой обложки. Шелковистая кожа небольшого увесистого тома была тёплой, будто живая, и цветочные узоры, собранные из мелких самоцветов, подмигивали на свету, как сотни маленьких глазок. Юлька торопливо пролистнула несколько плотных страниц, вложила между ними старую фотографию, но, качнувшись на стремянке, чуть не выронила книгу. И тут же по комнате осенним листопадом разлетелись разноцветные бумажки. Сиреневые купюры в пятьсот евро, жёлтые двухсотенные и зелёные сотни усеяли пол, комод и трюмо. Фадеев ахнул и застыл тупой статуей с приоткрытым ртом.
— Собирай скорее, придурок! — зашипела на него Юлька. — Спалимся!
Лёва только поднял на неё ошалелые глаза, и в этот момент в комнате потемнело, будто бы свинцовая туча закрыла холодное зимнее солнце. На пороге балкона стояла, опираясь на крепкую трость, Евдокия Воронова. Длинное серо-лиловое шерстяное платье хорошо сидело на прямой стройной фигуре, полной достоинства. На груди поблёскивало знакомое Юльке ожерелье с жемчугом и бриллиантами. Густые пепельные волосы с несколькими почерневшими прядями аккуратно причёсаны и заколоты гладким валиком. Юле не верилось, что свежее лицо ухоженной женщины лет пятидесяти меньше года назад принадлежало почти столетней бабке, а чёрные блестящие глаза скрывала старческая муть.
— Ай-ай-ай! Так ты ещё и воровка, деточка, — окрепший голос ведьмы больше не хрипел больной чайкой, а звучал упруго и певуче.
— Это ты воровка! — воскликнула Юля, спускаясь на пол. Некоторые зубы ещё держались в трухлявых дёснах, говорить становилось всё тяжелее, но гнев придал сил и смелости. — Сколько лет вы с сестрой крадёте чужую молодость?
— Давненько, деточка, уж и не считаем, — манерно вздохнула та. — Да только наивных и невинных красавиц не становится меньше с каждым веком.
— Верни, что украла!
— Идёмте, деточки, присядем и потолкуем, — проворковала Воронова, выходя на лоджию и щурясь на искрящийся снег на улице.
Юля растерялась от её спокойствия и, переглянувшись с Лёвкой, послушно прошла за своей хозяйкой. В столовой бессловесное чучело ловко накрывало к чаю, едва проводив их безжизненным взглядом. В кабинете Фадеев и Юля нерешительно встали у дверей, а старуха (язык едва поворачивался так её называть теперь, но всё же) уселась в кресло, не выпуская трости, закинула ногу на ногу. Затем пододвинула на столе к Юльке несколько бумаг:
— Итак, деточка, я в тебе больше не нуждаюсь, договор будет расторгнут по соглашению. До конца месяца получишь расчёт, — уголки сочных губ чуть дрогнули. — Драгоценности уже впитали твою юность, а волосы и красоту ты сама мне отдала.
— Я хочу всё обратно! — Юльку трясло от злости. — Ты меня обманула!
— Никакого обмана, договор честный.
— Ни хрена ничего честного!
— Ты получила щедрую оплату и всё растратила впустую, а это меня не касается.
— Но я не знала...! — в отчаянии взвизгнула Юля.
— Знала, — торжествующая улыбка ведьмы показала ровные жемчужные зубы.
— Я не хотела!
— Хотела, — уверенно кивнула Воронова, и крупные серьги качнулись следом.
— Уверен, что мы можем как-то договориться и всё мирно урегулировать, — проблеял вдруг сзади Фадеев, приподняв раскрытые ладони, призывая к тишине.
— Что ты несёшь! — Юлька в бешенстве повернулась к нему, движение отозвалось жгучей болью в суставах таза, поясницы и стрельнуло раскалённой спицей в спину под левую лопатку. Семёнова шумно втянула воздух сквозь зубы и снова обратилась к ведьме. — Или ты всё вернёшь мне, старая сука, или я...
Казавшаяся безучастной, Таня равнодушно прошла мимо них и встала рядом с креслом хозяйки, готовая выполнить любой приказ.
— Или ты что?.. — язвительно усмехнулась Воронова, и Таня глухо зарычала, как собака на привязи.
— Получи, тварь! — заорала Юлька и, схватив со столика тяжеленный фотоальбом, изо всех сил бросила его в пугало-домработницу. От броска щелчком вылетело из суставной сумки правое плечо, и от боли отнялась рука, но Юля попала в цель.
От мощного удара в лоб Таня покачнулась, но устояла. Фотоальбом грохнулся на пол под ноги чучелу. Снежная баба, что-то промычав, чуть наклонилась, а потом подняла голову. И Юля, едва чувствуя, что ногам горячо от мочи, в шоке смотрела, как белое рыхлое лицо трескается, как корка на хлебе. Расщелина прошла наискосок, расколов мерзкую рожу по диагонали. Из разломанной белёсой кожи плеснуло густое и чёрное, липко потекло из щели кривого рта. В комнате густо удушливо завоняло тухлятиной. Их обволок отвратительный смрад сгнившей мертвечины, которой на самом деле была услужливая Таня, поддерживаемая силой ведьмы. Юлька услышала, как за спиной блюёт Лёвка. Воронова же, поражённая выходкой, застыла в кресле, подавшись в сторону, и смотрела на свою помощницу. Таня же, хрипя и захлебываясь, рухнула назад, от тяжёлого удара зазвенели стёкла в книжном шкафу. Отведя, наконец, взгляд от поверженного чудища, Юля взглянула на ведьму. Евдокия медленно поднялась, опираясь на трость.
— Ты что сделала, дрянь? — её сильный голос звенел медью, а чёрные глаза метали молнии. — Что натворила?
Юлька шагнула назад и наткнулась на мягкое: Лёвка спрятался за неё, схватив за плечи.
— За это я заберу и твои ноги, деточка, — пророкотала Воронова и грохнула тростью в пол, и эхо этого удара вдруг тягуче отозвалось в суставах Семёновой. — Беги, пока можешь!
Запрокинув голову, ведьма расхохоталась, и звонкий демонический смех метался по квартире, разбиваемый всё новыми громоподобными ударами трости в пол. Лёвка споткнулся на пороге кабинета, упал грязной кучей, пополз на четвереньках к выходу, неловко поднялся и побежал к двери, лихорадочно дёргая замок. Придерживая висящую плетью руку, Юля не могла двигаться так быстро, хохот и грохот оглушили. В её кости будто бы врезались и вгрызались кривые зубья тупой пилы, и перед глазами от боли вспыхивали слепящие круги. Хватаясь за стены, Юлька добралась до двери. Лёвка что-то верещал, подпрыгивая на площадке. Юля вывалилась за ним в подъезд и уже была на лестнице, как её бок перекусили невидимые мощные челюсти, а левая лодыжка раскрошилась на ходу. Перила выскользнули из помертвевших пальцев, и серые бетонные ступени промелькнули перед глазами. Наступила темнота.
Глава 12.
Лёва теперь редко встречал Юлю. Только в хорошую погоду мать вывозила её в кресле-каталке, оставляла у подъезда погреться на солнышке. А сама занималась домашними делами, присматривая за дочкой в окно.
Каждый раз, когда Фадеев замечал издалека инвалидное кресло, внутренности у него сжимались, сворачивались в холодный скользкий ком, и сразу подкатывала гадкая дурнота. До сих пор он иногда во сне видел, как Юля падает и катится по лестнице, ломая кости и разбивая голову. И Лёвка, дёргаясь, просыпался, плача от бессилия, что не помог ей, что ничего не сделал. Даже в скорую помощь позвонила сама Евдокия Воронова, сказав, что её бывшая сотрудница только что упала в подъезде. Бригада медиков буквально по частям собрала девушку и увезла в городскую больницу. Фадееву не хватило самообладания навестить подругу. И он потом через бабушку узнавал, что Юля не сможет ходить, поскольку кости настолько изъедены каким-то аутоиммунным заболеванием, что их невозможно скрепить болтами и пластинами. Из-за травмы позвоночника и длительного кислородного голодания мозга девушка навсегда парализована и остаток своих дней проведёт в состоянии овоща. Она походила на смятую и старую куклу, изломанную злым капризным ребёнком: сероватое лицо в морщинках, бессмысленный взгляд тусклых глаз, редкие седые волосы, искривлённые руки и ноги почти без мышц.
Марина Никитична грустно качала головой, говоря, что инвалидность ребёнка, как бы это прискорбно не звучало, но облегчила жизнь Семёновой. Ведь мать теперь получала пособие по уходу за недееспособной Юлей, плюс субсидии на коммуналку, плюс региональные выплаты. Всё оформила, подсуетилась.
После совершеннолетия Лёва стал усерднее искать подработки, чтобы продолжать совмещать с учёбой и копить на переезд в большой город вместе с Ариной. Она стала ещё важнее для него за это время, поддерживая, не задавая лишних вопросов, успокаивая после ночных кошмаров. Арина разделяла и его планы на будущее. «Юлька-то была права, нельзя упираться в одно и то же, когда весь мир открыт для тебя!» — думал он, с печалью вспоминая школьную любовь. Отец был против, но сдался, видя серьёзный настрой и реальную работу сына. В каникулы Лёва решил немного расслабиться и поехал в Ростов, уверяя себя, что будет гулять и развлекаться, хоть и ждал отклика по пяти разосланным резюме с портфолио.
Один из потенциальных работодателей назначил встречу в выставочном комплексе. Будущий шеф оказался молодым человеком, открывшим дизайнерское бюро с чётким бизнес-планом. Они с Лёвой долго бродили по художественной галере в культурном центре на Береговой улице, обсуждали возможные совместные проекты, условия удалённой работы и её оплаты. Фадеев решил, что произвёл впечатление, раз шеф предложил продолжить разговор за ужином. Ресторан кавказской кухни, расположенный в этом же центре, порадовал современным интерьером — тёмно-серые «каменные стены» и высокие колонны «из пещеры» ярко контрастировали с воздушной стеклянной стеной панорамных окон, откуда открывался замечательный вид на Дон и набережную. С первого на второй этаж извивалась по спирали эффектная лестница с широкими светящимися ступенями. Богатейшее меню надолго озадачило Лёву, но внимательный официант подробно рассказал об авторских сетах в рамках гастрономического вечера «Локальные продукты Дона» и посоветовал вино к ужину.
Беседа шла своим чередом. Хачапури по-мегрельски, посыпанные сулугуни, таяли во рту, а долма с телятиной, базиликом и мятой были сочными и душистыми, и Фадеев решил, что вечер выдался замечательным, и жизнь налаживается. Его собеседник отошёл к бару, а Лёва отпил терпкого красного вина и благодушно глядел на реку, вечную в своём движении.
— Феня! Погляди, кто у нас тут! — певуче произнёс рядом глубокий женский голос, от которого Лёвка вздрогнул и закашлялся, забрызгав вином скатерть. — Здравствуйте, юноша!
Рядом с ним за стол плавно опустилась Евдокия Воронова — цветущая брюнетка лет тридцати, её чёрные глаза лукаво прищурились, а сочные пухлые губы приоткрылись в улыбке. Федосья встала за спиной у сестры, опираясь на стул. Она ничуть не изменилась с их встречи в «Локоне», иссиня-чёрные волосы с зелёным отливом вороньего крыла распущены по плечам, а персиковая кожа светится ровным золотистым загаром.
— Вижу, Доня, вижу, — медленно-медово протянула она. — Помню, помню.
На ведьмах белоснежные струящиеся наряды, напоминающие античные многослойные туники. Платья вроде бы и скрывали фигуры, но возбуждали фантазию, облегая тонкой тканью то крутой бок, то налитую крепкую грудь. Драгоценностей много, как на выставку: кольца, серьги, браслеты, часы, кулоны на шеях, цепочки на стройных щиколотках.
— Здрасьте, — выдавил из себя Лёва, не зная, куда деться и что делать. Набрал в грудь воздуха и спросил: — Как поживаете, сударыни?
— Какой любезный юноша, правда, Феня? — обожгла его взглядом Евдокия. — Прекрасно поживаем, спасибо, что интересуетесь.
Над ними на втором этаже был сервирован основательный банкет. С балкона раздался мужской голос, требовательно окликнувший на восточном клокочущем наречии. Федосья чуть повернула голову в его сторону и, послав чарующую улыбку, помахала рукой.
— Сами видите, новые мужья у нас — люди состоятельные и уважаемые, их денег хватит надолго, не переживайте, юноша, — улыбнулась она. — У нас-то всё хорошо, не то что у вашей подруги.
— За что вы так с ней... С ними со всеми? — нерешительно произнёс он, сжимая руки в замок, чтобы пальцы не дрожали.
— А каждому своё, юноша. Всё имеет свою цену, молодость и красота, в том числе, — вздохнула Федосья и ласково погладила сестру по волосам, заправляя прядь за ухо. — Нам продают, мы покупаем. Правда, Доня?
Та улыбнулась ей и тряхнула головой, приводя причёску в прежний продуманный беспорядок.
— Но ведь она... Юля почти умерла, служа вам! — выдохнул Лёва.
— У неё был выбор, юноша, — Евдокия склонила голову набок, и золотые серьги из длинных цепочек заблестели, переливаясь. — Ваша подруга получила от меня много денег безо всякого урона для здоровья. А что купила? Учёбу, курсы, ремесло? Кому-то помогла?
— Она это... Ну... Я не знаю, — сдался Лёва, опустив плечи.
— Вот-вот. И кто из нас большее зло? Мы, чудовища, крадущие время, или люди, раскидывающие часы впустую?
— Но люди тут пришли просто посидеть и никому не сделали ничего плохого! — испугался он.
— Верно! Жизнь в своё удовольствие не должна мешать чужому счастью. Вы, юноша, большой трудяга, — вздохнула Федосья и обвела плавным жестом ресторанный зал. — Хорошие люди учатся и работают. Строят, проектируют, рыбачат, чинят машины, пекут и готовят пищу, шьют одежду и обувь, пишут книги и программы, создают красоту, ведут хозяйство и берегут семьи. Они заслужили отдых в ресторане. Единственный бездельник и нахлебник здесь — вон тот младенец, но он его дело больше многих, ведь его родители счастливы.
— Юля тоже хотела счастья, — сделал попытку Лёвка.
— Нет. Мы много, о чём разговаривали, читали вместе, но ваша подруга так ничем и не заинтересовалась, и ждала лишь моей скорой смерти и возможности унаследовать состояние. У неё не было никаких планов. Она ничего не желала, не мечтала, — улыбнувшись мудро и устало, Евдокия подняла лицо. — Так многие живут. Зачем им время? Да, Феня?
— Верно, Доня, — Федосья нежно посмотрела на сестру. Потом глянула на Лёву. — Вы берегите себя, юноша, и девушку свою тоже.
***
Фадеев неплохо отметил юбилей. Тридцать пять лет по нынешним времена совсем ещё молодость. Гостей было немного: несколько рекламщиков — постоянные заказчики Лёвы и девушки из коммерческого издательства, где работала Арина. Фадеев поправлял галстук в вестибюле ресторана и смотрел в зеркало, как за его спиной жена прощается с подругами. Арина сильно изменилась, похудела и отпустила волосы.
«А всё-таки хорошо, что мы тогда вместе уехали!» — с тёплым чувством подумал он. Рядом в фойе клубилась стайка юных девиц в блестящих вечерних платьях и в лентах «Выпускник». Девушки звонко и радостно щебетали, фотографировались. При взгляде на них Лёва почему-то вспомнил Юльку Семёнову. Сколько лет прошло. Жива ли ещё, бедолага...
— Какая у тебя замечательная коса, деточка! — раздался совсем рядом дребезжащий голос.
Праздничное настроение мгновенно улетучилось. Резко трезвея, Лёва вздрогнул и обернулся. Стройная девушка, брюнетка, уверенно катила в зал кресло-каталку со старухой. Обе были одеты неброско, но дорого. Украшения, серьги и колье штучной работы, теперь-то он разбирался в таких вещах. Остолбеневший Фадеев не мог поверить своим глазам. Не понимая, что делает, он бросился следом и, схватив кресло за подлокотник, дёрнул к себе:
— Опять вы за своё, Евдокия? — воскликнул Фадеев.
— Что? — девушка-компаньонка ахнула и подскочила от неожиданности, а в кресле испуганно повернулась пожилая женщина.
— Федосья? — всматривался Лёва.
— Вы обознались, юноша, — бабка не напоминала мумию, выглядела здоровой и крепкой пенсионеркой.
— Дайте пройти, пожалуйста! — пришла в себя брюнетка, мотнув длинной косой-колоском.
— Скажите, сколько она платит вам? Она надевает на вас старинные драгоценности? Поёт вам странные песни, причёсывая? — не унимался он в попытке убедиться, что всё ему не приснилось. И по тому, как побледнела девушка, растерянно приоткрыв рот, понял, что оказался прав. Сбивчиво заговорил, торопясь и путаясь: — Она заберёт вашу красоту и молодость! Бегите! Уходите от неё скорее, тогда останетесь в живых!
К ним подошла встревоженная Арина, не понимая, почему муж прицепился к неизвестным гостьям.
— Лёва! Что происходит? — сдвинула она серые брови.
— Это какой-то сумасшедший! Деточка, — старуха ухватилась за руку девушки в поиске опоры и спасения. — Объясни ему что-нибудь.
— Уходите от неё скорее! — повторял в панике Лёва, которого Арина взяла под руку и пробовала увести в сторону.
— Вы псих, вам лечиться надо! — сердито покрутила девушка у виска, глядя на Фадеевых. — Что пристали? Я сегодня последний день у Матрёны Федотовны работаю! Вот, праздничный ужин устроили. Мне учиться надо, какая из меня сиделка!?
— Верно всё, деточка, верно, — похлопала её по ладони старуха.
Лёву трясло, переживания того далёкого года нахлынули с новой силой, и он чувствовал себя разбитым и потерянным. Долго извинялся перед дамами и подошедшими сотрудниками, почти расплакался. Арина вызвала такси и увезла мужа домой, по пути записывая на приём к семейному психологу.
Когда суета улеглась, девушка отвезла свою подопечную к накрытому столу с цветами и свечами. Там же её ждала шкатулка с ценным браслетом — подарком от Матрёны Федотовны к началу новой жизни.
— Спасибо вам, — растрогано улыбалась брюнетка. — Вы столько для меня сделали, так поддержали.
— Ты умница деточка, — умиротворённо кивала старуха. — Да не забудь же завтра позвонить той своей знакомой. Помнишь, ты говорила, подружка из колледжа вылетела, и теперь нужна работа. У неё длинные волосы?
Автор: Анастасия Альт
Источник: https://litclubbs.ru/articles/70655-krasavicy-chast-2.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: