Глава 1.
Денег на карте не было, и Юля Семёнова не купила себе на маркетплейсе «строгое платье в деловом стиле, которое прекрасно впишется в гардероб современной женщины». Пришлось надеть джинсы и рубашку, которую мать ей купила, «чтоб прилично выглядела, когда в институте учёба начнётся». С утюгом Юлька совсем не дружила и согласилась помыть посуду, только бы мать погладила новую рубашку «на выход».
Повертелась перед зеркалом. Всё-таки встречают по одёжке, как ни крути. Визит в биржу труда в маленьком посёлке городского типа не великосветский приём. Но даже на хуторе в степи, как говорится, надо людей посмотреть и себя показать. Свежевымытые волосы струились по плечам и спине. Юля недолго возилась с мягкими каштановыми прядями, заплела в длинную крепкую косу. Мать часто, вздыхая, говорила, как жаль, что роскошные густые волосы достались от двоюродной бабки не ей, а Юле. Мол, среди предков других красавиц не было. Пеняла, что дочь — дурная и молодая, своей выгоды не видит, не умеет распорядиться своей красотой. Юлька обычно только фыркала в ответ: мороки-то с этими волосами, особенно, когда горячую воду отключают. Но обрезать косу не решалась. Вот просто рука не поднималась, будто кто за локоть придерживал. Видела ведь сама, что ни у кого в округе нет такой шикарной гривы. А уж если перед сном расплести, распустить по спине, укутаться как в пушистый шёлковый плащ — кажется, ничто не укроет, не защитит лучше. Чтоб не сглазили, поплёвывала через плечо.
«Нет, ну какая работа? Куда же мне устраиваться? В уборщицы пошлют, кверху попой корячиться, как мать, по десять-двенадцать часов?» — с тоской подумала она, оглядывая стройную гибкую фигуру в отражении.
Продавать бы косметику и парфюмерию в том ярко освещённом магазине, куда Юля иногда заходила, чтоб тихонько пшикнуться пробниками дорогих духов. Там столько зеркал и света, а у стройных девушек-консультантов строгая и красивая униформа, как у стюардесс. Можно, конечно, попробовать на рынок устроиться, в магазин попроще, но там девчонки сами коробки таскают и полы моют — вообще ничего приятного, да ещё за такие копейки. Ведь Юле только шестнадцать лет, значит возьмут максимум на подработку на пятнадцать — двадцать тысяч.
Со школой она рассталась месяц назад и без особого сожаления — чего там хорошего или весёлого. Мать талдычила: «Иди учиться, работать хоть куда-то, мне тяжело тебя тащить!». Ничего, будет тащить, никуда не денется, по закону обязана содержать ещё два года до восемнадцати лет. Правда, Лёва Фадеев на это всегда уточнял, что в конституции про покупку суши с роллами или оплату заказов на Вайлдберриз ничего не сказано.
Лёва. Та ещё заноза в заду. Они знакомы всю жизнь, Юля помнила его пухлым карапузом. На всех детских фото из садика и школы он всегда рядом с ней — маленькой очаровательной куколкой с тёмными волосами и бездонными карими глазами. Вымахал теперь Лёва в долговязого и лопоухого дрища. Такой нескладный и нелепый. Юлю раздражало даже, как он двигается, размахивая красными обветренными руками. На прыщавом носу постоянно съезжали очки в пластиковой дешёвой оправе. Он тоже ушёл после девятого класса, говорил, что надо отцу помогать на производстве, но Юля была уверена, вся причина в ней. Если бы она захотела учиться дальше, то Лёва пошёл бы в десятый и одиннадцатый.
Женихом и невестой их дразнили с начальной школы. Юля привыкла, что он всегда рядом. И хотя эта прилипчивая «издалекалюбовь» часто раздражала, Юля глубоко в душе боялась, что в один ужасный момент он может просто куда-то исчезнуть.
Лёва по скучным видеоурокам в интернете изучал графический дизайн, работал с папой, и обирался поступать в колледж на рекламщика. У его отца мини-типография в двух гаражах, и Лёвка помогал ещё с пятого класса. Фадеевы вертелись, как могли, печатали визитки, афиши, брошюры и дипломы, делали альбомы и упаковку. Бабушка, Марина Никитична, вела бухгалтерию и всю отчётность. Ещё Фадеев старший иногда подрабатывал ремонтом техники. Мама Лёвы ушла из семьи, когда ему трёх лет не было, он не любил говорить об этом. Зато часто читал Юле нудные нотации о том, как надо жить, что она должна то-то, это-то и так-то, помогать матери.
«Раз ты такой умный, чего такой бедный?» — хмыкала Юлька про себя.
Но вслух не пререкалась, ведь, в отличие от неё, у Лёвы водились какие-никакие деньги, и он время от времени водил в кафе, иногда покупал какие-то мелочи в ТРЦ.
Да, поиметь с него особо нечего, но хотя бы не лезет, не лапает, ни на что не претендует, только вздыхает, да поэтичные взгляды в небо бросает. Юля часто получала сальные комплименты пополам с недвусмысленными предложениями от довольно зрелых мужчин. Среди них, к сожалению, не встречались молодые олигархи из сериалов и загорелые накаченные герцоги с обложек любовных романов. Юля понимала, что мечтать о стройном обеспеченном красавце бессмысленно. Аристократа и наследника империи на родной хутор никаким ветром не занесёт. В пыльных джунглях старых панельных общаг водились симпатичные парни, но это были простые работяги, жившие с родителями, работающие в гараже или рыбачащие.
Не то, чтоб она считала свою невинность ценным товаром, но вовремя сообразила, что в большой секс торопиться незачем. Не видела никакого смысла и удовольствия в потной возне с криворукими одноклассниками или вонючими гнилозубыми дядьками, прижимающимися в автобусе. Дебютировать надо красиво, с умелым и чувственным любовником. Что это означает, правда, Юлька плохо себе представляла. Она ещё ни с кем не была, а вешать подружкам во дворе лапшу о таинственном поклоннике, пересказывая фантазии из интернета становилось всё сложнее. Будь у неё на самом деле прекрасный любимый и любящий мужчина, он забрал бы её к себе в стильную квартиру или даже дом. Он покупал бы ей всё, что она захочет, и возил бы «на выходные в Дубай», как этих всех инстадив. Вот чем они лучше неё? У Юльки всё натуральное, и на фото она получается ничуть не хуже! Для того самого, первого и единственного она могла бы... Могла что? Тут мысль обычно останавливалась.
Финальный штрих перед выходом из дома — капелька лёгких цветочных духов. Мать подарила на восьмое марта копеечное фуфло из универсама. Оставалось надеяться, что среди сотрудников биржи труда нет истинных ценителей, кто бы узнал подделку с яркой этикеткой. Юля просила у мамы денег на нормальные духи, показывала ссылку, где можно взять набор пробников со скидкой. Она знала, что подлинный парфюм и пахнет по-настоящему, и непременно раскрашивает реальность другими красками. Но мать отказывалась покупать «ерунду», говорила, что мажутся только проститутки. Мать мечтала о новой кухне, откладывала на ремонт, но без особого успеха: цены на материалы и продукты росли быстрее, чем её доходы. Образования у неё не было, поэтому приходилось подрабатывать, где придётся, да по соседям калымить. Юля всей кожей ощущала беспросветность этого бессмысленного копошения в мусоре. Она часто мечтала, как было бы классно родиться в другой семье, полной и обеспеченной, в большом городе, где красивые улицы, большие магазины, настоящие театры и кино, а не единственный замшелый ДК и кафе «Волна» на берегу заросшей заводи.
«Полный идиотизм — тратить лучшие молодые годы на уродскую работу или каторгу с тетрадками! Ты достойна большего, красотка!» — Юля улыбнулась своему отражению и выпорхнула из квартиры.
Ну вот, как и договаривались, Лёва стоит напротив подъезда. Скучный, сутулый, очкастый. Когда улыбается, виден перекосившийся забор из крупных зубов. От него всё время воняет какой-то краской.
«Нет, Фадеев даже для старта не подходит. Надо достать денег и ехать в Москву, ведь там вся жизнь!» — в очередной раз мелькнула у неё грустная несбыточная мечта.
Глава 2.
Лёва смотрел, как в небе проплывает облачко, похожее на растрёпанный шмат сладкой ваты. Аппетитно.
«Вот так же, на сине-голубом фоне, сделать паттерн из розовых или разноцветных пушистых клубков, можно на крышку для торта. А как нарисовать, чтоб было понятно, что это сладкое? Нет, надо на синем фоне запустить как воздушные шары, но шары из конфет! И ярко, и приметно. Хорошая упаковка для сладостей. Точно!», — у него никогда не было проблем с вдохновением.
Хлопнула дверь, и он обернулся к соседнему подъезду. Юля. Как всегда, светящаяся и свежая, как цветок. Стройная красавица с гибкой лёгкой фигурой и гордой осанкой принцессы. И даже в дешёвых джинсах и простой рубашке она прекрасна. Фадеев вздохнул, любуясь подругой детства. Да, к сожалению, только подругой. Они давно выросли, и он неоднократно и довольно однозначно (как ему казалось) намекал о серьёзных отношениях. Жениться им, конечно же, рано, но, если её мама разрешит, можно уже сейчас расписаться и «съехаться».
Но вот куда съехаться? У Семёновых однокомнатная. Фадеевы живут в двушке, но не выгонишь ведь бабушку на кухню ради счастья молодой семьи. Лёва прикидывал, как в следующем году, когда исполнится восемнадцать, он сможет больше работать и снять комнату в общаге. Даже ездил, смотрел варианты, попадались вполне недорогие и чистенькие уголки в «гостинках» старых микрорайонов. Лёве так нравилось говорить квартирным хозяевам, что он присматривает жильё для «себя и жены». Те хмыкали и делали вид, что верят.
Он думал о Юльке почти каждый день. Уединение и воображение давали короткую вспышку-разрядку, но этого было мало. Лёва давно про себя решил, что непременно женится на ней.
Лёва смотрел, как она шла к нему, вот повернулась, и за спиной взметнулась длинная тёмная коса. Как часто он представлял себе, что наматывает на кулак эту шелковую каштановую змею, заставляя девичье тело страстно выгибаться. Лёвка тряхнул головой, прогоняя горячий морок.
— Привет! Классно выглядишь!
— Как ты и просил, оделась культурно и прилично, — улыбнулась Юля.
— Документы взяла? — напомнил он, напуская на себя строгость.
— Да, вот, — девушка качнула пакетом с пластиковой папкой.
Июнь в этом году прохладный, всего-то плюс двадцать пять. Но вместо того, чтобы радоваться лету, пассажиры со смурными лицами набивались в маршуртки и автобусы. Безмятежно счастливыми смотрелись только два алкаша на лавочке у конечной остановки. От них Лёва невзначай отгородил девушку, чувствуя себя защитником и опорой. Они с Юлей втиснулись в полный автобус. Проехали полгорода, тесно прижимаясь друг к другу. В центре, в старых районах, больше тени от разлапистых голубых елей вдоль бульвара. Аллею для пешеходов уже привели в порядок после выходных, убрали бутылки от пива, обёртки от мороженого и снеков, и молодые люди с удовольствием прогулялись.
— Ой, давай в «Локон» к Вере зайдём? — вдруг резко притормозила его подруга.
— Куда? — не понял он.
— Вон салон, где Верка Тимофеева подрабатывает! Давай зайдём, поздороваемся. Может быть, она запишет меня к кому из спецов?
— А смысл? Парикмахерская тебе не нужна. С волосами у тебя полный порядок, ресницы и брови тоже реконструкции не требуют, — насупился Фадеев.
— А на маникюр? — капризно надула губки Юлька.
— Сделанные ногти на работе мешаться будут, — начал ворчать он, но девушка уже потащила его за собой.
Лёва вспомнил, как года три назад Юлька впервые накрасила ногти. В гостях у кого-то из одноклассниц сделала неаккуратный маникюр с ярким алым лаком. До вечера с девчонками потом гуляла довольная собой, а как пришло время домой идти, испугалась. Побоялась, что мать придёт с работы и прибьёт её за вызывающий маникюр. Мозгов-то не хватило, и эта тринадцатилетняя дура вместо того, чтобы прийти к ним в цех и попросить растворитель, соскребла лаковое покрытие железной пилкой. Натурально, спилила, будто бы крупной наждачкой счистила лак и верхний слой ногтевой пластины! Чудовищное было зрелище, настоящее надругательство над нежными девчачьими пальчиками! Бабушка Лёвы потом давала Юльке масло для ногтей, чтоб всё зажило и восстановилось скорее.
Внутри салона красоты гудел кондиционер, разгоняя запахи химических составов и перегретых феном волос. Юля обнялась с подружкой-регистратором, их бывшей одноклассницей. Веру на подработку пристроила тётка по знакомству, чтоб племянница хоть полдня была при деле и получала какие-никакие копеечки. Лёва в ожидании опёрся на стойку ресепшена, рассеянно глядя на девушек. Их бестолковый щебет — словно белый шум или оглушительное чириканье стаи воробьёв. Как в любом женском разговоре: слова вроде бы понятные, а смысл ускользает.
— Стрижку хоть сегодня, но после обеда, когда Лидия Ивановна придёт. Но ты же не собираешься косу резать? Ну вот! На маникюр-педикюр теперь только через неделю запись: Нинка в отпуске. А что, мать тебе денег дала? Или спонсор расщедрился, — белобрысая Верка подмигнула в сторону Лёвки.
— Да я просто прикидываю пока, — небрежно повела плечиком Юля. — Нельзя же себя запускать, верно?
Но тут, толкнув стеклянную дверь, в салон, грациозно вплыла молодая дама. Так подумал Лёва, увидев её и остолбенев. Не женщина, не баба, а именно дама. Ни разу он не встречал таких красавиц вот так, на улице, не в интернете или киноэкране. На ней были белоснежные изящная шляпка и тонкие кружевные перчатки. Из-под полей на плечи спадали густые блестящие чёрные волосы с сине-зелёным отливом. Светло-лиловый костюм с коротким жакетом и юбкой-миди. Фигура крутобёдрая и с тонкой талией. Перламутровая сиреневая сумочка висела слева на локте, и насыщенного фиалкового оттенка туфли на небольшом каблуке. Крепкие стройные ноги в тонких колготках (или чулках?). Гладкая холёная кожа, сочные пухлые губы и чёрные глаза с чертовщинкой дополняли образ незнакомки. Лёвка даже дышать перестал: «Как если бы Моника Белуччи родилась казачкой на Дону! Огонь!».
— Здравствуйте, — обратилась дама к Вере. — Подскажите, какой у вас солярий?
— Добрый день, — приветливо улыбнулась немного обалдевшая Верка. — У нас вертикальный солярий, но сейчас он не работает. Мы должны на неделе получить новые лампы, тогда откроем запись.
— Можно визитку вашего салона?
— Вот, пожалуйста, — Тимофеева, с любопытством рассматривая посетительницу, пододвинула к ней стойку с карточками и рекламными листками.
— Спасибо! — голос у дамы глубокий, обволакивающий. Она взяла картонку и, будто бы только что заметив молодых людей, восторженно воскликнула: — Какая у тебя замечательная коса, деточка!
— Спасибо! — засветилась от похвалы стильной посетительницы Юлька, Лёва видел, на подругу внешность женщины тоже произвела неизгладимое впечатление. — Да, стараюсь ухаживать.
— Как же мужу-то повезло! Настоящую красавицу за себя взял, — проворковала дама, бросив на Лёвку взгляд, от которого тот вспотел.
— Нет, замуж я не скоро соберусь! Посижу в девках пока, — отмахнулась Юля, смущённо розовея. — Торопиться-то некуда.
Она сделала шаг в сторону от Лёвы, и тот неожиданно подумал, что подруга стесняется его. С чего бы?
— Да, не спеши с этим делом, — певучий голос женщины зазвучал сладко, а в чёрных глазах вспыхнули зелёные искорки. Потом она протянула руку и осторожно коснулась плотно сплетённого каштанового колоса. — Сейчас такие волосы большая редкость и ценность, береги их, деточка!
— Да толку, что ценность. Красоту на хлеб не намажешь, — вдруг театрально вздохнула его подруга с неожиданной откровенностью. — Вот, в биржу труда идём, может хоть в уборщицы или упаковщицы возьмут на какие-нибудь копейки.
Юлька опустила подбородок и понурилась, словно собираясь плакать. Дама, внимательно рассматривающая её, вдруг быстро щёлкнула замком на блестящей сумочке и подала Семёновой карточку.
— Вот, возьми, деточка, там адрес и телефон одной моей родственницы весьма преклонных лет. Она как раз ищет компаньонку, именно такую привлекательную юную особу. Прекрасный вариант хорошо заработать.
— В смысле? — настороженно спросил Лёвка, подавшись вперёд.
— Ничего особенного не нужно делать. Для уборки и помощи по хозяйству у неё есть домработница. А красивая компаньонка нужна, чтобы радовать глаз, подавать чай, слушать её бесконечные воспоминания, иногда сопровождать на коротких прогулках. Евдокии Петровне уже девяносто семь лет. Но она абсолютно дееспособна, от мужа досталось большое состояние, может себе позволить мелкие причуды, — растекался патокой голос дамы, гипнотизируя, даже Верка за своей стойкой стояла столбом и чуть покачивалась, как кролик перед удавом. В ответ на тень сомнения, мелькнувшую в лице Юльки, дама добавила: — Она платит сто семьдесят семь тысяч в месяц.
Лёвка неприлично икнул, клацнув челюстью, прикусил язык и услышал, как тихо ахнула Вера. У Юльки выпучились глаза, она перевела дыхание и сипло переспросила, будто бы ослышалась:
— Семь тысяч?
— Сто семьдесят семь, деточка. Плюс домашнее питание в течение дня. Домработница у Евдокии Петровны отличная повариха, — улыбнулась дама. — Решайся. Такой случай может больше не представиться.
Лёва нерешительно тронул Юлю за локоть, но девушка, зачарованно глядя на красивую женщину, выдохнула:
— Я согласна!
Глава 3.
Удивительная дама, ободряюще подмигнув и улыбнувшись Юльке, вышла из «Локона» и прошествовала к дорогой тонированной машине, припаркованной у бульвара. Водитель, высокий статный брюнет, пружинисто вскочил с места и предупредительно открыл дверь перед женщиной. Дама плавно опустилась на сиденье и помахала рукой Лёве и Юле. Они только и смогли, что проводить уехавший автомобиль обалделыми взглядами.
— Нам в службе занятости надо очередь занять, — напомнил Фадеев, коснувшись её плеча.
— Да какая очередь, ты что? — возмутилась она, прощаясь с Верой и на ходу фотографируя визитку на телефон, на всякий случай, и решительно направляясь к маршрутке.
— И всё-таки это какая-то подстава, Юль, — хмурился Лёвка, пока они ехали на другой край города.
— Отстань, Фадеев! Впервые мне хоть что-то обломилось от вселенной, а ты мне настроение портишь! — недовольно шипела она. — А вдруг просто повезло?
— Но такие деньги! За что?
— Не знаю. Но уверена в одном: ты столько никогда не будешь зарабатывать! А уж я и подавно, если не воспользуюсь таким волшебным шансом!
Лёвка обиженно надулся, но Юльке было уже начхать, она унеслась в планы и фантазии.
«Сто семьдесят семь тысяч! Это ж сколько всего можно купить! Так, ногти сделаю, ресницы тоже. Телефон куплю! И ноутбук хочу. На фига тебе ноутбук? Не знаю, хочу! Кроссовки куплю с принтом. Ещё наконец-то нормальные уходовые средства надо сразу взять набором, чтоб хоть на полгода хватило!».
— Знаешь, кажется, у О. Генри был такой рассказ, — Лёва отвлёкся от созерцания обшарпанных многоэтажек. — Там у героя знакомая девушка жила компаньонкой при богатой старухе, та щедро платила. Не помню, вроде бы деньги закончились, они переезжали с квартиры на квартиру подешевле. Точно, что в финале героя осенило: головка девушки в профиль один в один напоминает серебряный доллар.
— Доллар зелёный, что ты несёшь? — Юля злилась, когда он подтрунивал над ней.
— Нет, это про серебро. Жадная бабка любовалась живой монетой и не хотела отпускать от себя компаньонку, — попытался объяснить Лёвка.
— Ой, всё, не гони мне! Давай, шевелись! — сердито толкнула Юлька друга к открывающимся дверям маршрутки.
«Сто семьдесят семь умножить на двенадцать. Так, сначала надо на десять, а потом ещё на два. Это что же, за год миллион получается, нет, больше двух лямов? Охренеть! Можно машину купить! А как в автошколу записаться? Нет, права же после восемнадцати! Так за два года я четыре миллиона соберу, если бабка не помрёт! Стопудово возьму себе машину! Нет. На хрена. Лучше на такси ездить, только в настоящем, а не с бомбилами! Тогда на квартиру надо отложить. А на фига мне тут квартира? Нет. Надо крысячить от матери на карточку. Положить под проценты на счёт. А «под проценты» — это сколько и чего? Блин!».
Мозги у неё просто кипели. Прошли от остановки минут десять по тихой улице с тротуаром, обгрызенным временем. Семёнова сверилась с адресом. Вроде бы всё правильно. Старые панельные девятиэтажки, никакого шикарного особняка с садом. Дальше только пустырь в колтунах прошлогодней травы и вид на лесополосу за шоссе. Ржавые гаражи, разогретые солнцем. Жаль. Юля чувствовала, что едкое разочарование расползается внутри липкой кляксой. Неужели шикарная баба в салоне красоты просто посмеялась над ней:
«Сто семьдесят семь тысяч. Ага, как же! Прям щас тебе. Не бывает вот так, за здорово живёшь!».
Но сдаваться на глазах у Лёвки было нельзя, упёртая Юлька смело подошла к нужному подъезду и набрала номер квартиры. После двух гудков услышали искажённый электроникой голос:
— Кто там?
— Я насчёт работы, — наклонилась к домофону Юля. — Мне дали карточку и...
— Третий этаж, — бесстрастно велел голос.
Раздался писк магнитного замка, они вошли в подъезд. После солнечной улицы глаза не сразу привыкли к полумраку. Душно пахло гнилой водой из подвала и углами, помеченными кошками. Юля с Лёвой поднимались по серым ступеньками и услышали, как звонко щёлкнул, проворачиваясь, ключ. На площадке третьего этажа приоткрылась добротная железная дверь, приглашая внутрь. Друг нерешительно взял Юльку за руку.
«Корчит из себя невесть кого, а у самого ладошки липкие. Ссыкло!» — она внезапно рассердилась на парня, отдёрнула пальцы, храбро шагнула внутрь и удивлённо замерла на пороге.
Тонко и свежо пахло жасмином. За тяжёлым железом и красивой деревянной дверью оказался ярко освещённый тамбур с белыми стенами, бежевым ковролином и вешалкой, где болтался длинный чёрный зонт. Трубка домофона висела на месте. Входные двери двух квартир были сняты, будто это не отдельное жильё, а единая площадь. Не зная, куда пройти дальше, молодые люди замешкались, озираясь. Но тут раздался шорох, и Юля вздрогнула.
Справа к ним вышло, вышла... Наверное, это всё-таки женщина, судя по длинному ситцевому платью в мелкий синий цветочек и тёмно-синему плотному переднику с карманами.
«Снежная баба, блин!» — мелькнуло в голове у Юльки.
Массивная высокая фигура действительно напоминала снеговика из рыхлых шаров, криво нагромождённых друг на друга. То ли седые, то ли обесцвеченные редкие волосы торчали короткими космами на круглой голове.
— Руки мыть проходите прямо по коридору, — бесстрастно глухо произнесла, указывая рукой в резиновой перчатке, жутковатая домохозяйка.
Её блёклое лицо словно ком из сырого теста: глаза как две глубоко вдавленные изюминки, плоский нос и провал рта с бледными тонкими губами. Ресницы и брови бесцветны и жалки.
И почему-то мысли не возникло отказываться или сопротивляться, они послушно двинулись по коридору. Сочетание бело-золотистых обоев с белоснежным глянцевым потолком добавляло воздуха и простора. Межкомнатные двери — светлого дерева с разноцветными вставками декоративного стекла, через него пробивался изнутри солнечный свет.
«Это трёхкомнатная, как у Тимофеевых, значит, через стенку двушка. Это что ж получается, целая пятикомнатная квартира для одной единственной старухи?».
Чувствуя себя ужасно неуютно под неподвижным, но цепким взглядом бабы-йети, Юлька помыла руки в просторной ванной комнате. В запахе жидкого мыла ей почудились сильные древесные и пряные ноты невообразимых духов. Вместо ванны — душевая кабина с матовыми стёклами. В углу, куда обычно жильцы впихивали стиральную машину, стояла изящная деревянная этажерка с аккуратно сложенными в корзинках персиковыми и белоснежными полотенцами, несколькими флаконами с гранёными пробками. Лёвка, тревожно оглядываясь на странное сопровождение, прошептал на ухо:
— Олигофренка, стопудово, или имбецилка. Валить надо, Юль.
Действительно, очень уж из ряда вон выбивалась эта обстановка. Интерьеры с обитательницей никак не сочетались. Какая работа на фиг? Юлька была готова согласиться с другом и припустить бегом на улицу. Но тут послышался каркающий окрик:
— Танька! Что ты там, лихо, возишься? Где гости? — голос хриплый, но сильный.
«Разве нас ждали?!» — изумилась Юля.
— Сюда проходите, пожалуйста, — прогудела снежная баба, словно метель в печной трубе, приоткрывая ближайшую дверь.
Солнце золотило комнату сквозь приоткрытые жалюзи на лоджии, было прохладно от монотонно гудящего кондиционера. Балконная дверь тоже снята, виднеется лампа и подставка с цветочным горшком. У окна небольшой стол с книгами и бумагами, выключенный ноутбук и принтер на широком подоконнике, справа большое кресло-качалка, покрытое вязаной шалью, рядом с ним ещё столик с чайной чашкой и двумя книгами, пучок сирени в узкой белой вазочке наполнял комнату тонким ароматом. Высокие книжные шкафы со стеклянными створками и телевизор на стенке (включён новостной канал без звука).
А в центре этой светлой, современной и вполне рабочей обстановки — хозяйка дома (без сомнения, это была она!). В инвалидном кресле с блестящими хромом колёсами сгрудилась и перекосилась на сторону расплывшаяся старуха. Широкие бесформенные ступни в хлопковых колготках покоились на подножке кресла. На старой женщине домашнее платье и серый пушистый халат. Искривившиеся пальцы с отёкшими суставами вцепились в подлокотники, она чуть подалась вперёд. Голова покрыта тёмно-красным платком, но не завязанным простой косынкой, а перекрученным какими-то хитрым тюрбаном.
Морщинистое лицо старухи напомнило Юльке моток спутавшихся ниток, настолько тусклая кожа была иссечена временем и скомкана возрастом. Запавший безгубый рот жевал пустоту, бледные щёки в пигментных пятнах ввалились. Нос — горбатый и хрящеватый клюв. Левый глаз затянут перламутровым бельмом, как будто в слезящейся глазнице белок недоваренного яйца. Зато правый глаз в дряблых складках век, маленький и чёрный, остро впился в пришедших, тщательно обшаривая.
«Как ужасна старость! Никогда такой не буду, лучше уж сдохнуть!» — волна отвращения плеснула к ногам Юли.
— Здравствуйте, Евдокия Петровна, — выговорила девушка, надеясь, что удержит вежливое выражение лица и не выдаст омерзения. — Мне ваша родственница дала карточку, сказала, что у вас есть работа и...
— Подойди-ка, деточка, поближе — негнущиеся пальцы с жёлтыми толстыми ногтями поманили к себе. — Какая ты красавица!
Домработница без тени эмоций на лице-квашне склонилась, придвинула к креслу на колёсах маленькую табуретку-пуф в бархатистой бежевой обивке и бесцеремонно подтолкнула девушку в плечо, чтоб та села. Юля нехотя опустилась к ногам старухи, та сверху вниз разглядывала её, провела корявым пальцем по голове и погладила длинную косу.
— Ай да Федосьюшка! Вот уж угодила! Вот спасибо, порадовала, — прошамкала что-то странное бабка и склонила голову набок. — Будешь у меня служить?
— Так а что делать-то надо? — голос изменил Юльке, она едва прошептала вопрос, но старуха ответила:
— Вот так же сидеть рядышком, читать мне будешь вслух для развлечения, чай подавать, пряжу мотать. А я буду любоваться на тебя, красавицу, да болтать по-старушечьи, — терпеливо объясняла Евдокия Петровна. — Хочешь, приходи уже завтра?
— Завтра? — ахнула Юлька.
Лёва, застывший в дверях кабинета, вдруг встрепенулся:
— А как вы будете оформлять взаимоотношения с моей подругой? У вас есть образец официального договора? — поспешно затарахтел он.
Старуха зыркнула на него своим единственным глазом, в улыбке уродливого рта показались бледные дёсны с пеньками зубов, съеденных пародонтозом.
— Ай, какой защитник у тебя, красавица! Разумник-то, хоть куда, — бабка рассмеялась, так могла бы звучать хрипло хохочущая чайка. — Разумеется, всё чин чином выправим. Документы же у девушки с собой? Давайте пройдём в гостиную? Таня нам чай принесёт, а пока подпишем всё.
«Как бы этот придурок всё не испортил!» — мелькнула у Юльки мысль.
Баба-йети, не говоря ни слова, ловко разблокировала колёса и покатила хозяйку в соседнюю комнату. Гостиная тоже на солнечную сторону, теперь было видно, что лоджии объединены в один длинный «балкон» в штукатурке цвета слоновой кости и с несколькими цветочными кашпо.
Кондиционер наполнял гостиную прохладным гулом. Шесть мягких стульев на изогнутых ножках вокруг круглого стола, у стены направо — диван. Мебель светлого дерева с золотисто-песочной обивкой из жаккарда. Налево — два светлых шкафа-витрины с расписной посудой на подсвеченных полках. Три живописных пейзажа в лёгких простых рамах украшали обстановку яркими пятнами.
— Присаживайтесь, — предложила старуха, которой работница помогла подняться и пересесть из каталки на стул. — Таня, чай подай! И папку синюю из кабинета принеси.
Снежная баба бесшумно исчезла, через несколько минут принесла на подносе и расставила перед гостями с хозяйкой на круглых кружевных салфетках чашки с блюдцами, сахар, сливки, корзинку с печеньем. Привычными движениями налила чаю и замерла у входной двери.
— Бумаги принеси, лихо, сто раз повторять! — прикрикнула на неё старуха и повернулась к гостям: — Ума-то Тане моей бог не додал, а вот силы — на пятерых отмерил. Хорошая она, только недалёкая.
Из синей кожаной папки извлекли экземпляры трудового договора. И Юля, запивая душистым чаем свежайшее песочное печенье, стала заполнять мелкими аккуратными буковками и цифрами данные паспорта, страховки, реквизиты карты для перевода зарплаты и прочее. Фадеев всё заглядывал через плечо и пыхтел, стоя над душой. Раздражал, да отвлекал только.
«Да он же просто завидует!» — осенило Юльку.
Оставалось всего ничего. Она старательно вывела фамилию, подпись и сегодняшнее число. И, перекладывая бумагу в картонную папку, случайно порезала палец листом. Коротко втянув воздух между зубами и отдёрнув руку от бумажного лезвия, она машинально сжала пальцы. И даже ахнуть не успела, как сочная алая капля впиталась в бумагу, отпечатавшись на обоих экземплярах.
«Вот, блин! А что если бабка рассердится?!» — вздрогнула Юля, вскидывая глаза.
Лёва всё видел, он поджал губы и укоризненно покачал головой, девушке в движении увиделось: «Ну что ж ты за дура такая! Простых вещей сделать не можешь!». Евдокия Петровна благодушно улыбалась в пустоту, макала печенье в чай со сливками и мусолила его, как ребёнок на прикорме. Кажется, Юлькина оплошность осталась незамеченной, и работодатель не в претензии.
Старуха подмахнула экземпляры размашистым автографом, едва удерживая ручку в пальцах, изуродованных болезнью. Сделка была заключена.
Глава 4.
Лёва был растерян и разозлён. Просто в голове не укладывалось:
«Ну вот как так? Что ж за несправедливость! Тут пашешь, как не в себя, и даже на велосипед копить приходится, а этой стрекозе за красивые глаза всё с неба само падает!» — сердился он, глядя на блаженное мечтательное выражение лица Юльки, когда они возвращались домой на автобусе.
Больше всего ему хотелось обнаружить какую-то ловушку, найти тот самый «сыр в мышеловке». Но в бумагах полный порядок. Совершенно прозрачный договор о том, что Евдокия Петровна Воронова (она действительно похожа на очень старую одноглазую ворону! Тьфу, уродина!) тысяча девятьсот двадцать восьмого года рождения принимает на работу Семёнову Юлию Валерьевну две тысячи девятого года рождения в качестве сиделки и помощницы по хозяйству с оплатой в сто семьдесят семь тысяч рублей (цифрами и прописью) в месяц. Работодатель обязуется провести и оплатить медицинский осмотр, не устанавливает испытательный срок и оставляет за собой решение о возможных премиях и доплатах. Два плавающих выходных в неделю. Рабочий день не более семи часов, предоставляется бесплатное горячее питание.
«Не подкопаешься ни к одной букве. Вот повезло девчонке!» — Лёва насупился и повернулся к окну.
Юлька едва обняла его на прощание и вприпрыжку поскакала в свой подъезд. А Лёва так надеялся, что позовёт в гости.
«И чего тебе торчать во дворе, придурок? Думаешь, она вспомнит о тебе, передумает, пригласит на чай с печеньками? Да хрен тебе!» — плюнул он в сердцах и пошёл домой.
Не успев спустить пар, нагрубил бабушке. Быстро остыл и, чувствуя себя виноватым, приплёлся к Марине Никитичне на кухню и долго извинялся. Чтоб сгладить ситуацию, вызвался помыть посуду и почистить картошку к ужину.
— Так чего ты смурной такой? С Юлей поссорились? — проницательно прищурилась бабуля, зорко выглядывая из-за раскрытого на столе старенького ноутбука. — Как на биржу сходили-то? Взяли подружку твою на работу?
— Взяли, — буркнул Лёвка. — Да только не туда.
— Это как? — Марина Никитична подняла очки на лоб и потянулась за стаканом воды.
— К бабке одной устроилась, типа сиделки, представляешь! — шмякнул он на стол кухонное полотенце. — Аж на сто семьдесят штук в месяц!
— Подростка без медицинского образования в сиделки? — с сомнением покачала головой бабушка. — Ты, верно, что-то не так понял?
— Да ну, нет, не совсем в сиделки, — раздражённо махнул Лёвка рукой. — У бабки домработница есть, всё помогает по дому. А Юлька будет сидеть и глаз радовать!
— Как это? — удивилась Марина Никитична.
— Ну вот так! Не знаю! — пожал он плечами, помолчал и добавил: — Такое зло взяло, аж самому страшно! Ну вот за что ей такие деньги?
— Ты надеялся, что она устроится упаковщицей тысяч на пятнадцать-двадцать? — усмехнулась бабушка. — А ты бы и дальше водил её в кафе-мороженое с видом покровителя-благодетеля. Так? А Юлька теперь сама, кого и куда хочет сводит, и твоего разрешения спрашивать не станет. Сама заработает, сама потратит. Неудобная стала для тебя подружка? Над самостоятельной и обеспеченной уже не так просто верховодить? Верно?
Лёва почувствовал, как стало горячо ушам. Было ужасно стыдно, что бабуля подловила его на таком мелком и подлом чувстве к любимой девушке. Да, он позавидовал лёгкости, с которой Юля получила работу, где обещана приличная зарплата за призрачную деятельность. Но ведь он должен на самом деле порадоваться за подругу, поддержать её на пороге такой интересной зрелой жизни, в которой он и сам ещё, если честно, не очень хорошо ориентируется.
Лёвка снова взялся за нож. Несколько минут размышлял. Почистил ещё две картофелины, а потом чуть оглянулся через плечо. Марина Никитична всматривалась в монитор, проверяя накладные. Вздохнул над раковиной и решился спросить:
— Бабуля!
— Ммм?
— А мама красивая была?
Лёва почти ощутил, как в спину толкнул загустевший воздух, ставший тяжёлым от бабушкиного взгляда. Твёрдо уверенная в том, что невестка разрушила жизни мужа и сына, Марина Никитична не упоминала о ней, выбросила все фотографии: свадебные снимки, память о коротком периоде совместной жизни сына и невестки, фото после роддома, первые годы её единственного внука. Лёва ни разу не слышал, чтобы отец ругал сбежавшую жену, ни единого грубого слова. Но Фадеев-старший не сопротивлялся матери, когда та уничтожила малейшие следы непутёвой невестки. Промолчал и подчинился, когда мать заставила его подать на развод и алименты. Когда Лёва был уже в школе, отец и бабушка через суд лишили мать родительских прав. Лёвка понимал, что бабушка, охраняя семью, сделала для них больше, чем многие мамы его одноклассников, вместе взятые. Но всё же он продолжал искать доводы в защиту матери, скрытые намёки на то, что она искала его и хотела общаться, что он всё-таки был для неё важен и нужен, на самом деле.
— Красивая, — бабуля уронила в тишину слово, будто камень в омут. — Что толку-то?
— А разве у красоты непременно должен быть толк? Все обязаны приносить пользу? — обернулся Лёва к бабушке.
— Не хочешь никому быть должен и обязан, живи для себя и не заводи семью, — поджала губы Марина Никитична. — Когда будет у тебя ребёнок, начнёшь рассуждать иначе.
— Ты должна была научить её, помочь, она же была молодая и глупая!
— Жизнь научила, не переживай. Красота-то не навек дана.
— О чём ты? — нахмурился Лёва.
— Да ничего, — отмахнулась бабушка.
— Нет, ты от меня что-то скрываешь! Ты знаешь, где мама?
Марина Никитична пристально посмотрела на него и выпила воды. Потом откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.
«Сейчас опять врать начнёт!» — мелькнуло в голове у Лёвки, который так привык к полуправде за эти годы.
— Лет пять назад видела её в Ростове последний раз. На автовокзале, когда по делам ездила, — бабушка вздохнула, сжав губы в жёсткую линию, сложила руки на груди, помолчала немного и нехотя продолжила: — Она тогда даже не спросила, как дела у сына, а ты ведь уже в средней школе учился. Долг по алиментам у неё был астрономический, так стала клянчить сначала, взаймы просить, потом угрожать. Мол, придёт и сына заберёт у ведьмы-свекровки, которой только деньги и нужны. Народу кругом много было, духота.
***
***
— Она пьяная была? — откашлялся Лёва.
— Не знаю, не нюхала. Но похожа была на шалаву бездомную.
— Бабуля, пожалуйста! — попросил он.
— Сам спросил. Я ответила, — она наклонилась вперёд к ноутбуку, некоторое время смотрела в монитор невидящими глазами, потом снова взглянула на внука: — Уж не знаю, где её жизнь мотает, только не по совести это, чтоб ребёнка променять на гулянки. Нет у меня для неё оправдания никакого. Вот, честно, сдохла бы она под забором!
— Бабуля! — возмущённо воскликнул Лёвка.
— А что, лучше будет, если она лет через десять-пятнадцать приползёт к тебе? Не красавица с фотографии, а больная насквозь страхолюдная развалина с распростёртыми объятиями: «Сыночка, родной, прости, кровиночка, прими, корми, лечи, досматривай! Я же тебе жизнь подарила!» — Марина Никитична скривилась, коверкая голос, встала из-за стола и обернулась на выходе из кухни: — Надеюсь, не доживу до этого! Простишь — твоё дело! Я простить не смогу, ни слёз сына, ни брошенного внука не забуду ей!
Лёва услышал, как она хлопнула дверью в комнате. Зря он затеял этот разговор, только расстроил бабушку. Злясь на себя, вцепился в очередную грязную картофелину и тут же порезался. Смывая кровь с пальца и овощечистки, он снова с тревогой вспомнил о Юле, и о её странном трудоустройстве.
«Будто бы кровью подписала договор с этой каргой! Надо бы зайти к Семёновым на неделе, что ли, хоть спросить, как у Юльки рабочий день прошёл?».
Глава 5.
Юлька всегда мечтала о своей комнате, пусть бы маленькой, но отдельной. Так хотелось спрятаться от матери, закрыться и запереться. Чтобы не слышать её нытья и бесконечных нотаций.
Никакой логики у этой старой идиотки: сама же требовала, чтоб дочь устроилась на работу. А теперь, когда всё удалось и сложилось, стала бить копытами. Юлька дважды пересказывала историю своего чудесного трудоустройства, продемонстрировала подписанный договор. Но мать не верила, что это настоящая работа.
— Не вздумай шляться, с кем попало! Залетишь — твоя проблема! Я тебя с выродком тащить не буду, сразу замки в двери поменяю, пойдёшь на улицу, откуда пришла!
— Да там даже мужчин в доме нет! Мам! От кого мне залетать?
«Просто рука-лицо! До чего она жалкая и тупая!» — с усталым раздражением Юля смотрела на мать.
— А вдруг они с той бабой-перекупщицей таких вот молоденьких дур типа на работу берут, а потом продают в притоны! Я по телевизору в новостях видела! — взвивался к потолку материнский гнев.
Вечером Юля получила смс, что она записана на приём в такую-то платную клинику для профосмотра и анализов. Мать не доверяла никому в мире, поэтому поехала с ней. В светлом и прохладном медицинском центре они робко переходили по глянцевым коридорам со стройной медсестрой от одного специалиста к другому. Юльке сделали кардиограмму, флюорографию, взяли кровь. Стараясь держаться как можно увереннее, что получалось не слишком убедительно, она показалась хирургу, гинекологу, офтальмологу. Терапевт назначила день, когда будут готовы результаты анализов и все выписки.
Мать начала было возмущаться из-за цен, но администратор успокоила, что всё оплачено работодателем. Мать не поверила, и сама поехала забирать готовые справки, приготовившись к тому, что её будут уговаривать подписать договор на кредит, или что-то в этом роде. Но сотрудница медицинского центра просто выдала ей заключение.
Юля привезла бумаги хозяйке. Евдокия Петровна, жуя морщинистыми губами и клюя носом документы, долго изучала подписи врачей.
— Всё хорошо, деточка, — качала она головой. — Береги себя, красавица!
А работа, правда, оказалась не пыльная. Самым сложным, пожалуй, было не зевать и не дремать посреди бесконечных повествований «А вот я помню...!». Юля довольно быстро приноровилась не смотреть в лицо бабке, чтобы не вздрагивать от движения незрячего левого глаза или причмокивания беззубого рта.
Иногда Юлька подавала старухе увесистые фотоальбомы преклонных лет. Такие она раньше только в кино видела: в обложках с тиснёным узором по выцветшему и вытершемуся серому и синему бархату. Воронова любила перебирать толстые картонные страницы с фотографиями, вставленными в фигурные прорези. Показывала неплохо сохранившиеся чуть рыжеватые снимки, перечисляла родных и знакомых, начинала рассказывать одно, перескакивала на другое, забывала про третье, начинала заново. А то вдруг интересовалась, кем Юля хочет быть, на кого хотела учиться, чем заниматься. Описывала какие-то женские курсы допотопные. Иногда Евдокия Петровна задрёмывала на полуслове, роняя голову в складки рубахи на груди.
Из шкафов в кабинете Юля доставала тяжёлые романы с истрёпанными уголками и пожелтевшими срезами, то из одной книги, то из другой Воронова просила читать ей вслух. Потом расспрашивала о прочитанном, просила поделиться впечатлениями и мыслями о книге. Но куски историй перемешивались у Юльки в голове, она забывала авторов и названия, ни одного произведения не осилила целиком. Так и проходил её рабочий день.
Бесшумное появление пугала-домработницы по-прежнему нервировало. Но готовила Таня, правда, потрясающе. Юлька не переставала удивляться, как из-под обманчиво неуклюжих пальцев этого молчаливого чудища в переднике выходили миниатюрные сочные кексы и сдобные крендельки, нежнейшие круглые тефтельки в сливочном соусе, салаты из овощных звёздочек и сердечек, мясные и рыбные суфле, тающие во рту.
Старуха Воронова обладала завидным аппетитом, и снежная баба подавала хозяйке по часам завтрак, чай, потом обед, полдник, снова чай и ужин. Порции были небольшими и весьма изысканно сервированными. Каждый раз Таня хитро сворачивала тканевые салфетки с вышивкой, расставляла маленькие вазы со свежими цветами. По каким-то сложным правилам укладывала тарелки и ложки разного назначения. Юлька долго стеснялась, что не умеет толком пользоваться приборами. Но Евдокия Петровна совершенно беззлобно, терпеливо поправляла её и указывала, какую вилку взять, или напоминала переложить нож в правую руку.
Юля постепенно научилась ориентироваться в этой светлой и просторной огромной квартире. В «трёшке» на солнечной стороне располагались кабинет и гостиная, а столовая выходила на теневую. В кухне Таня постоянно гремела посудой и водой за закрытыми дверями. В «двушке» в переделанной под кладовую кухне, видимо, ночевала снежная баба. В маленькой комнате находилась спальня Вороновой. А во второй комнате, что побольше и с лоджией, была устроена гардеробная. Там Юля впервые оказалась через неделю своей работы.
Баба-йети с ничего не выражающим лицом, как всегда, открыла входную дверь утром и указала рукой:
— В гардеробную проходите, пожалуйста.
— Куда?
— Барыня в будуаре, поможете ей одеться, — прогудела работница.
Юлька прошла по коридору и осторожно толкнула дверь со вставками цветного стекла. В дальний угол комнаты отодвинута изящная деревянная стремянка, больше похожая на резной стул со ступеньками. Вдоль стены справа встроенные шкафы под потолок, в них два уровня перекладин с вешалками, унизанные одеждой, рассортированной по цветам и сезонам. Не в силах удержаться, Юля осторожно коснулась тканей, гладя тонкие многослойные юбки, хрустящие оборки с кружевами, шершавые бархатные бока костюмов и рыхлый густой мех пушистых манто, выглядывающих из чехлов. Напротив двери широкий пузатый комод из полированного дерева и на гнутых металлических ножках. Слева узкая тахта с бархатными подушками. На двух напольных вешалках расправлены домашние халаты с длинными полами и свободные домашние платья. На стене зеркало метра два высотой, прикреплено так, чтобы свет падал от окна.Дверь на лоджии снята, балконы объединены: из будуара двухкомнатной можно пройти в столовую в трёшке.
По полкам в гардеробной — пестрота из ящичков и шкатулок, разноцветных стеклянных баночек и флаконов, тепло и масляно пахнет какими-то восточными духами. На подставке развешены шёлковые шали и кашемировые палантины, три шляпки с цветами и лентами лежали поверх круглых картонных коробок.
Высоко на полке Юля заметила единственную книгу или небольшой альбом, глаз зацепился за сочный фиолетовый ягодный оттенок. Обложка была не обветшалая и затрапезная, как остальные, а новенькая, матовая и с золочёным тиснением. Видимые издалека корешок и часть форзаца украшены мелкими переливающимися камешками.
«Странно. Я думала, у неё все фотографии и книги в кабинете собраны...» — мелькнула рассеянная мысль.
Воронова сидела в кресле перед трюмо в узорчатой раме с завитушками. На старухе только длинная хлопковая рубашка до пола и с коротким рукавом. Седые пряди, невесомые как паутина, почти не скрывали розоватой лысой головы. Пятнистая кожа толстыми дряблыми складками свисала на руках. Юлька отразилась в зеркале.
— Подойди, деточка, — тихо проскрипела старуха.
Юля приблизилась и ахнула: на столике у зеркала стояла большая открытая шкатулка из тёмного дерева. С откинутой крышкой она была похожа на пиратский сундук с сокровищами. В шкатулке горой искрились нити бус и сияли разноцветными огоньками броши и заколки, перепутались жемчуга и серьги с подвесками из самоцветов — сине-зелёных, прозрачно-голубых, смородинно-красных.
«Неужели это всё настоящее!?» — изумилась девушка.
— Присядь-ка, я полюбуюсь на тебя, — ласково попросила Евдокия Петровна.
Между столиком и креслом бабки стояла невысокая табуретка, и Юлька, зачарованно глядя на сверкающие камни, опустилась на неё.
— Посмотри, какая ты красавица, до чего же хороша, — шамкала Воронова, умиляясь.
Её скрюченные пальцы дотронулись до пучка на макушке и медленно распустили волосы. Юля не заметила, откуда в руках старухи, похожих на чешуйчатые птичьи лапы, взялся блестящий гребень тёмного дерева с частыми зубьями. Размеренными движениями Воронова стала расчёсывать, разглаживая и распутывая, длинные каштановые волосы. Прикосновения к голове были очень приятными, успокаивающими. Юля расслабилась, чувствуя, как тёплые щекотные искры разбегаются от затылка по спине. Веки отяжелели, и захотелось спать. Старуха медленно отделяла гладкие пряди, ловко сворачивала их в жгуты, собирала в кольца и закалывала наверх золотыми шпильками, украшенные мелкими самоцветами. Воронова едва слышно стала сипло напевать, чуть раскачиваясь со словами тихим маятником:
— Белы дни стали темнёхоньки,
Темны ноченьки светлёхоньки.
Оттого светлы мне ноченьки,
Что не сплю я, горемышная.
Без тебя, болезно, дитятко,
Мне не спятся темны ноченьки;
Оттого деньки темнёшеньки,
Что твои подруги милые
Уж оне не ходят по широкой белой улочке,
А тебя нет, чадо милое,
Со подружками тебя милыми.
«Как-то заунывно для девичника... Или это колыбельная такая стрёмная?» — сонно подумалось Юльке.
Девушка, оцепенев, смотрела, как преображается. В драгоценном уборе она стала похожа на волшебную царевну с иллюстрации в старой книге. Ещё в детстве Юля мечтала о таком богатом наряде из золотой ткани, усыпанной бриллиантами, рубинами, сапфирами, изумрудами...
«Если это всё было моё! Жить бы тогда не на хуторе в степи, а на Рублёвке и в апартаментах Москва-Сити... Или где там у них люди с баблом живут, вроде бы на Патриках. Это же в Москве? Вот отложу из зарплаты и поеду. А сколько надо денег, что я там буду делать, где жить, на что? Может быть, мне бабка завещает чего?».
Шею погладило холодное тяжёлого колье — золотое кружево. Высокая причёска получилась нарядно-элегантной, странно, что бабка собрала её своими корявыми пальцами. Из зеркала на Юлю глянула с грациозным наклоном головка в королевских украшениях: по груди рассыпались капельки бриллиантов на блестящих цепочках.
— Посмотри, какая ты красавица, — донеслось до неё будто сквозь сон.
— Ой, как же это мне теперь? — ахнула Юля, осторожно поворачиваясь на табуретке.
— Ничего, носи пока, а я полюбуюсь, — кивала Воронова, жуя сморщенными губами.
Юлька встала и, поворачиваясь перед зеркалом, касаясь пальчиками причёски и шеи, старалась разглядеть себя со всех сторон.
— Ах, прелесть! Совсем как я в молодости, лет сто пятьдесят назад, — хохотнула безумной чайкой старуха. Некоторое время пристально всматривалась в юную компаньонку, потом вздохнула и велела: — Чай пора пить. Подай-ка мне вон тот салоп барежевый.
— А? — всё ещё не в силах расстаться с чудесным отражением, Юля озадаченно оглянулась на хозяйку, и та нетерпеливо указала на голубой балахон на одной из вешалок.
Девушка помогла бабке облачиться в накидку из тонкой шелковистой, перевязала растёкшуюся рыхлую талию широким поясом.
«Неужели и у неё когда-то была хорошая фигура? Старость — это такая мерзость!» — мелькнула неожиданная брезгливая мысль у Юльки. — «Про сто пятьдесят лет — это пенсионерский юмор такой что ли?».
Воронова уселась в кресле, долго подбирая волны ткани, и Юля аккуратно покатила её в столовую: через двушку, тамбур и до конца трёшки. Эти ежедневные разъезды давались непросто: каталка современная, но бабка всё же довольно увесистая. Хорошо ещё, что пороги между квартирами низкие, иначе бы Юлька не справилась.
Круглый стол покрыт плотной льняной скатертью с бахромой. В центре хрустальная ваза — многогранный шар с коротко срезанными пухлыми пионами, их тонкий аромат перебивал запах ванили от свежих румяных вафель на овальном блюде. Таня ловко расставляла посуду, позвякивая чашками и блюдцами, раскладывая маленькие ложечки.
«Двигается, как тумба в полтонны, а ни разу ничего не уронила и не разбила...» — рассеянно смотрела на работницу Юля.
— С тобой тогда молодой человек приходил, — начала издалека Евдокия Петровна. — В женихи метит?
— Да так, — неопределённо повела плечом Юлька. — Мы с детства знакомы, живём в соседних домах. Учились в одном классе. Я просто привыкла, что он всегда есть.
— Значит, не любишь его? — прищурилась старуха.
— Нет, что вы! — пренебрежительно фыркнула она в ответ. — С голой задницей-то какая любовь?
— Правильно. Выйти замуж — не напасть, как бы за мужем не пропасть, — кивнула Воронова. — И с любовниками не торопись, деточка. Ты же не тронутая пока, а кобели-то всё кругами ходят, да норовят пристроиться.
«А, понятно! Это ей в справке гинекологиня написала!» — сообразила Юля.
— Надо только на себя рассчитывать, деточка, — вздохнула старуха. — Вот выучишься, будешь работать... Как ты думаешь?
— Никак не думаю, — отмахнулась она, искоса поглядывая на своё отражение. — Вон, мать всю жизнь сама тащит, и как рыба об лёд. Не хочу так...
— Так образование нужно, ремесло в руках всегда прокормит, что бы ты хотела уметь делать, к чему душа лежит? — почти невидимые выцветшие брови приподнялись, сморщив бледный лоб в старческих пятнах.
— Ой, не знаю. Шить, вязать я не умею, готовить не люблю, — пожала Юля плечами. — По русскому у меня три. С математикой не дружу. Химия и биология — вообще тёмный лес, не представляю, кому это может быть интересно...
После чая заныл желудок, она решила, что это из-за выпечки, и надо бы завязывать с мучным. В течение дня Юлька незаметно косилась на своё отражение в зеркалах и стёклах, закрывающих картины и гравюры. Свет ламп, отражаясь, искрил в мелких радужных бликах камней и золота. Такой портрет мог бы украсить любую глянцевую обложку.
«Но не напишешь же «Семёнова — завидная невеста!», звучит убого! А вот если бы «Юлия — современная принцесса, икона стиля и наследница состояния...». Блин! Да какого состояния? Дура! О тебе даже в журнале написать нечего. Нужна звучная фамилия знаменитого мужа! И ничего такого, вон, бабуле тоже всё от покойника досталось. Она же за эти брюлики не на птицеферме или рыбзаводе пласталась, уж по-любому!».
Вечером Евдокия Петровна сняла и убрала в шкатулку все драгоценности, и Юля почти физически ощутила пустую нищету голой кожи и скромного пучка волос, туго схваченного обычными чёрными шпильками. Ехала домой в автобусе, оглядывая унылую одежду женщин, возвращавшихся с работы. На одной исцарапанные стоптанные туфли, на другой растянутая кофта в затяжках. У этой вроде бы джинсы новые, а сумка по швам потёртая и ручки в трещинах. Вон вроде бы и женщина молодая, а обрядилась в уродливую трикотажную хламиду без пола и возраста. Пятки в трещинах. Ну как так можно ходить? Чего они все, будто бы на одном вещевом рынке закупались и сами себя в зеркало не видели?
«Не хочу быть как они! Заработаю, куплю хорошую косметику и нормальную одежду! У Вороновой вон, сколько тряпок! Ну вот почему одним всё, а другим — ничего! На фига рассыпающейся бабке гора бриллиантов и золота?» — Юлька машинально касалась шеи, так привыкшей за день к гладким цепочкам, унизанным росинками в несколько карат.
Дома она долго рылась в картонной коробке от обуви, где мать держала лекарства. Нашла вроде бы что-то «от желудка» и приняла перед сном. Покалывающее жжение в боку прекратилось.
«Надо меньше нервничать! Нельзя стрессовать, только нормальная жизнь попёрла!» — мечтательно улыбалась Юлька, пересчитывая перед сном на пальцах, сколько осталось до первой зарплаты.
Глава 6.
Лёва волновался из-за творческого экзамена, но для зачисления в колледж хватило выпускных баллов по русскому и математике. Плюсом для него неожиданно стали дипломы об участии в школьных конкурсах.
Остаток лета он провёл у отца в мастерской. На каникулах чуть подкормила сезонная печать: сначала выпускные альбомы и бланки школьных грамот. Потом к осени уже народ потянулся, заказывая сувениры и подарки учителям.
Учёба в колледже Лёву не напрягала, ведь с основами колористики и работой графических редакторов Фадеев имел дело каждый день последние лет семь. И о вёрстке макетов, казалось, он знал больше своих преподавателей.
Намного интереснее было погружение в студенческую тусовку, где Лёвка внезапно ощутил себя своим: не ботаном-изгоем, а «прикольным чуваком в теме». Его знания и навыки привлекали новых друзей. Договорившись с отцом, Лёва даже организовал маленькую экскурсию на производство, где Фадеев-старший всё показал и рассказал будущим молодым специалистам. Пять девчонок и трое парней из группы Лёвы остались в полном восторге.
Находиться в центре внимания Лёве было непривычно и весьма утомительно. Но он впервые в жизни чувствовал себя взрослым, интересным, полноценным. А тут ещё Арина, яркая и громкая блондинка из параллельной группы, позвала его в кино на новый фантастический ужастик. Лёвка сначала обалдел и забуксовал, но быстро пришёл в себя:
«И чего ты как тормоз?! Тебе симпатизирует девушка! Идиот, соберись! А Юля? Что «Юля»! Семёнова не пишет и не звонит с начала лета. Даже в сети на сообщения отвечает одними смайликами, да только в сторисах покупками светит. То недавно опять туфли взяла, то косметики гору накупила. Шмотки новые каждую неделю показывает, телефон обновила, ресницы и ногти сделала... Фигня какая-то. О тебе она и не вспоминает. А тут нормальная девчонка в кино зовёт. Сама! Очнись! Хватит потеть и гундеть!».
С Ариной они виделись теперь почти каждый день. Лёва не переставал удивляться, насколько притягательна оказалась для него девушка, так непохожая на «первую любовь». В отличие от стройной тонкой Юли, Арина — сдобная, напористая и фигуристая девица с пышной грудью, которую она не очень долго прятала от молодого человека. Фадеев счастливо тонул в нежной близости с ней, и рисовал в минуты отдыха быстрые эмоциональные скетчи с сочной раскинувшейся женской натурой.
Арина не сидела на диетах, одевалась по принципу «лишь бы удобно было». Лёва говорил, смеясь, что из-за постоянно взъерошенной короткой стрижки девушка похожа на воробьиху-валькирию. В ней не было никакой извилистой плавности, текучей и певучей женственности воздушной нимфы. Но горячая энергетика, жадная неистребимая любовь к жизни и творчеству кипели и выплёскивались через край. Арина занималась иллюстрациями, увлекалась комиксами и мечтала издать свой собственный графический роман в жанре романтического фэнтези. Обсуждая учёбу, они с Лёвой много спорили о том или ином проекте, обменивались эскизами и референсами для работы.
О Юльке он почти уже и не вспоминал, пока не встретил её в конце октября в Торговом центре. Лёвка сидел в фудкорте, потягивал горький кофе и набрасывал в блокноте варианты оформления витрины, эскизы нужно было сдать до конца недели. Семёнову он сначала даже не узнал: в сапожках на высоких каблуках и в узкой кожаной юбке она выглядела старше и недоступнее, длинные распущенные волосы струились по спине шёлковым палантином. Рукава обтягивающей чёрной кофточки собрались гармошкой, слева на локте у девушки висело несколько картонных пакетов с покупками, а справа была перекинута тонкая мягкая шубка. Юлька говорила по телефону, и, когда их взгляды пересеклись, Лёва почему-то решил, что она пройдёт мимо. Но девушка, к его удивлению, радостно помахала рукой и подошла, заканчивая разговор.
— Да, давай, я тебе потом ещё наберу! — бросила она в трубку и широко улыбнулась, и наклонилась, чтоб чмокнуть его в щёку. — Привет, Лёва! Сто лет не виделись! Как ты?
— Нормально, — Фадеев вдохнул нежный сладкий парфюм и выхватил детали нового образа: густой слой вишнёвой помады, наращённые пушистые ресницы, золотые серьги и две золотые цепочки на шее. А ещё: тусклую кожу и усталые морщинки у глаз с пожелтевшими веками. Он деликатно кивнул на гору покупок и айфон на столе: — Смотрю, цветёшь и процветаешь.
— Да, всё супер, Лёвка! — блеснула Юля глазами. — Вот, видишь, премию дали, выходной праздную. Работаю, кстати, там же. И безо всякой вышки шоколадно пристроилась. А ты где прозябаешь?
— Учусь потихоньку. Первый семестр, полёт нормальный. Отцу помогаю, — будто бы оправдываясь, пожал он плечами, немного помолчал и хмыкнул: — Не всем так везёт со спонсорами, как тебе.
— Между прочим, не так всё легко и просто, как тебе кажется, — с шутливой обидой надула она губки. — Посмотрела бы, как ты справился. Каждый день сумасшедшую старуху слушать и не грохнуть её!
— Да уж, перетрудилась, смотрю, прям лица на тебе нет, — внимательно прищурился Фадеев. — Гуляешь мало, что ли, бледная какая-то.
— Это всё свет дурацкий! Чувствую себя очень хорошо! С деньгами чего бы не жить нормально, — гордо выпрямилась Юля, а потом придвинулась и доверительно понизила голос: — У Вороновой нет наследников. Ни детей, ни внуков, ни племянников. Понимаешь? Она мне часто говорит, как хотела бы иметь дочку, мол, некому наследство оставить и драгоценности передать. Она мне разрешает примерять её брюлики, там три ящика с ювелиркой ещё царских времён! Представляешь, сколько это бабла?!
— Но пока что все бабки у бабки, — невесело пошутил Лёва.
— Это ненадолго, думаю. Она ж старая и больная насквозь вся. Главное, успела бы подписать на меня всё, как обещала, — вздохнула Юлька и помолчала. — Ты не знаешь, сколько стоит нотариуса на дом вызвать?
— Неа, — помотал он головой, рассеянно рассматривая гору пакетов, и увидел кулёк из аптечной службы доставки. — Мать-то здорова? Или ты для бабули лекарствами затарилась?
— Да что-то поджелудочная барахлит, я у врача платного была. Вот прописали всякого, я заказала. Это всё мать нервы мотает. Говорю уже, что мне прям плохо от неё! Нет, всё равно не затыкается...
— Чего хочет? — Лёва подозревал, что знает ответ.
— Конечно же, чтоб уволилась от Вороновой и не привыкала к красивой жизни. Гундит, что это деньги неправильные, раз легко даются, мол, пахать надо, грязь носом рыть, — капризно дёрнула Юля худыми плечиками и скривилась, визгливо передразнивая мать: — «Хоть на швею выучись, будешь работать. Надо складывать по копеечке на книжку, а не фурыкать направо и налево!».
— Ну, ведь в чём-то она права...
— Ой, Лёвка! — перебила его подруга, досадливо поморщившись. — Да она заманала с этим нищебродством, прям не могу! Я ей уже и на коммуналку денег дала, и ремонт оплатила, а она всё ноет. Аж домой идти не хочется! Вот, видишь, как выходной — по магазинам хожу и в кафе обедаю, лишь бы её нудную рожу не видеть! Жить хочется по-человечески, как белые люди!..
— Хозяйка твоя помрёт, всё равно же к матери вернёшься, никуда не денешься.
— Это ещё неизвестно, куда я денусь, — загадочно улыбнулась Юлька.
— Но тут же дом... — философски вздохнул Фадеев.
— На этом хуторе свет клином не сошёлся! Это ты, Лёва согласен в степи всю жизнь просидеть, а вокруг столько всего, — Юля мечтательно зажмурилась. — Путешествия, рестораны, хорошие вещи, столько красоты и вкусноты!
— А куда ты хочешь поехать, что посмотреть? Язык ведь учить надо. Планировать. Деньги откладывать, — заметил Лёва.
— Ой! Вечно ты всё усложняешь, — раздражённо отмахнулась девушка.
А он, неопределённо промычав в ответ что-то неясное, уставился на руки Семёновой. Гладкие новенькие ногти под лаком молочного перламутрового оттенка смотрелись слишком контрастно с потемневшей кожей, сухой на вид и жалобно сморщенной на фалангах и у запястий. Вздувшиеся вены на кистях выступали, переплетаясь и бугрясь.
«Что-то неправильно, что-то не так...» — застучала где-то глубоко тревожная мысль.
Юлька проследила за его взглядом и поджала вишнёвые губы:
— Да, в этом климате кожа сохнет, просто ужас! Купила сегодня корейский крем-бальзам. Дорого, конечно, но могу себе позволить. Ручки будут просто мечта! — она потёрла пальцы, пытаясь разгладить морщинки, но быстро оставила это бесполезное занятие. — Ладно, Лёвка. Давай. Была рада повидать. Как-нибудь созвонимся, сходим посидим где-нибудь, поболтаем, — бодро улыбнулась его подруга, подхватила шуршащую гору своих покупок в одну руку, нежную шубку — в другую, и красиво постучала каблуками в сторону эскалаторов.
Мужчины оглядывались: гибкая фигура худенькой девушки, длинные волосы, уверенная походка и сладкий шлейф духов не могли не привлекать внимание. Лёва смотрел ей вслед со странным чувством. Ведь совсем недавно он не представлял себе жизни без этой девушки. Засыпал и просыпался с мыслью о Юле. А сейчас внутри ничего не откликается, она стала далёкой и чужой. Всего полгода новых впечатлений, тусовок с друзьями и секса с новой подругой — и вот Юля будто бы выцвела, полиняла, как старое покрывало. От грустных мыслей его отвлекли мягкие руки Арины. Пальцы, погладившие голову и обнявшие за шею, пахли шоколадом:
— Привет, — чмокнула она тихонько макушку, уселась за стол и нахмурилась, всматриваясь в его лицо. — Ты что? Случилось чего?
— Нет, — Лёвка тряхнул головой, чтобы избавиться от мрачного предчувствия, вызванного неожиданной встречей. — Нет, нормально всё. Привет!
Он потянулся к девушке, и Арина с готовностью пересела к нему на колени. Её живая тёплая тяжесть вернула Лёву в реальность, он прижал подружку к себе.
— Ты моя вкусняшка! — возбуждаясь, Лёва поцеловал кончик вздёрнутого носа. Её серые глаза были так близко, что он видел в них своё отражение.
«У Семёновой своя жизнь. Пусть сама разбирается, что и как!» — с усилием отбросил он всплеснувшее беспокойство.
Глава 7.
Всё лето Юля скандалила с матерью из-за денег. Та долго требовала отдать карточку или снимать каждую зарплату и складывать на книжку. Но Юлька стояла намертво: «Это моя зарплата, только мои деньги!». И мать, охрипнув, смирилась. Даже попросила у дочки «в долг» на ремонт в коридоре.
Первые же покупки, сделанные «на свои», вскружили тогда голову. Восторженно счастливая от того, что не нужно ни клянчить, ни ужиматься в расходах, ни, тем более, отчитываться за растраченные копейки, Юлька не могла наесться этой свободы.
Каждый свой выходной она не вылезала из приложения маркетплейса, не веря, что может купить, что душе угодно. Бездумно накидывала в корзину одежду, косметику, аксессуары, игрушки и гаджеты — словом, всё, что на глаза попадалось. Первой получки ей не хватило даже на месяц, пришлось унижаться и просить у матери на проезд. Хорошо ещё, что «на работе» можно было поесть. Ведь в ответ на все заявления о дочкиной самостоятельности и обеспеченности, мать начала принципиально покупать продукты только для себя, запирала в комнате в тумбочке скудные припасы, готовила теперь ковшик вместо кастрюли супа.
Юлька была уверена, что именно из-за этого она похудела. На мать она злилась, но идти поперёк собственного слова было нельзя. И Юля стала запасливее столоваться у Вороновой. Благо, её Таня — волшебная повариха, щедрая на добавку и мясную подливку.
Со второго месяца Юля тратилась уже аккуратнее, стараясь растягивать зарплату. Откладывать всё равно не получалось, и она успокаивала себя, что всё ещё успеет. Но вдруг подворачивались шикарные туфли со скидкой, или в блогах рекламировали новую линию ухода за волосами, или попадалось новое платье, серьги, сумка...
Юля заказывала еду с доставкой, это казалось проще и вкуснее. Несколько раз угощала подружек в кафе, но потом ей стало обидно платить за всех. Обвинив девчонок в корыстности и пересудах за её спиной, Семёнова рассорилась с ними и растеряла всех приятельниц.
«Они мне просто завидуют! Вот шли бы работать, как я, тогда бы тоже могли на себя тратиться, а не в чужой рот смотреть! У меня же получается зарабатывать, значит, и они могут!».
Только с Верой Тимофеевой она продолжала время от времени видеться. Уже три раза Юля приходила в салон «Локон», делала ногти и окрашивание. Тимофеева, в отличие от остальных, ни заискивала, но и не презирала подружку за внезапное благосостояние. Общались они так же, как и в школьные годы.
Однажды Юля зашла к Вере в гости. Та предложила примерить и купить спортивный костюм, который Вера и надевала всего раз, а вот уже и не влезает. Лишь переступив порог, Юлька вся сжалась от шума и духоты. Тимофеевы жили в трёх комнатах, по планировке — как половина квартиры Вороновой, но здесь не было светлого и прохладного простора, как у её хозяйки. Вера делила комнату с бабушкой. В большой размещалась старшая сестра Веры с мужем и двумя маленькими детьми. А в третьей — родители Тимофеевы.
— Проходи, давай, — позвала подруга, и Юля быстро прошагала по коридору, торопясь закрыть дверь, чтобы отгородиться от галдёжа на кухне, детских воплей и громкоговорящего телевизора.
В маленькой комнате тише, но дышать оказалось просто невозможно. Юлька решила, что Верка просто принюхалась и не замечает тяжёлого и острого духа от больной лежачей старухи, уставившейся безжизненными глазами в телевизор. У стенки тумбочка заставленная пузырьками и упаковками с лекарствами, рядом две упаковки подгузников для взрослых.
«Господи! Как же так жить можно?!» — с ужасом подумала Юля.
— Ну а что поделать, — развела Вера руками, отвечая на очумевшее лицо подружки. — Доживает потихоньку. Мы все ей должны. Квартиру-то она получала от завода.
Вера вздохнула и полезла в шкаф за одеждой. Костюм хороший, совсем новый, даже бирки не срезаны. Но у Юльки встал горький рыхлый ком в горле при мысли, что придётся примерить на себя воняющую старостью и болезнью шмотку.
— Да, нормально, Вер! Вижу, что всё норм. Давай, я тебе переведу с телефона? — поспешно махнула она.
— Это нам ещё повезло, что матери брат отдельно живёт. А то бы ещё и дядька с семьёй вселился. Прикинь, дурдом был бы, — вздыхала Вера, качая головой.
«То есть это не дурдом считается, а нормальная жизнь?» — Юльку просто передёрнуло.
Она не впервые была в гостях у Тимофеевой. И раньше даже немного завидовала ей: ведь у Веры отдельная комната. Ну, подумаешь, с бабулей, но она же не шумит, даже не говорит, только спит или телик смотрит. А Верка может закрыть дверь и делать, что хочет, и домашние все попрячутся, и никто глаза не мозолит, не то, что в однушке у Семёновых. Но сейчас Юлю просто замутило от духоты, вони и тесноты квартиры, загромождённой мебелью, с обтрёпанными бумажными обоями и вытертым линолеумом. Под потолком в каждой комнате и вдоль коридора «оптимально использовано пространство» — прибиты полки, на манер антресолей, и они тоже утрамбованы барахлом четырёх поколений.
«Как только Верка умудряется отсюда выпархивать чистенькой, свежей и накрашенной?» — удивлялась Юля, добираясь до дома.
В очередной рабочий день она долго стучала сапожками на коврике в прихожей: с утра повалил снег, наконец-то погода похожа на зиму. Повесив шубку, Юлька нашла свою хозяйку в гардеробной, где Таня расправляла на старухиных ногах толстые шерстяные чулки, осторожно раскатывая их по рыхлому варикозному мрамору. Одёрнув Вороновой длинную мягкую рубаху с воланами на шее и рукавах, домработница поднялась, повернула кресло на колёсах и молча вышла.
— Проходи, деточка, — поманила Евдокия Петровна. — Садись. Смотри, что я сегодня для тебя припасла. Возьми-ка, полюбуйся.
Юля послушно уселась перед трюмо. У зеркала — раскрытый плоский деревянный футляр, в котором на потускневшем атласе лежала диадема. Украшение из бело-золотого кружева, усыпанного мелкими бриллиантами, было старым, Юлька разглядела царапинки и потёртости на местах креплений деталей.
«Сколько же лет этой красоте?» — затаила дыхание девушка, бережно поворачивая в руках хрупкую драгоценность, будто собранную из кусочков морозного узора.
— Не один век в этой диадеме красавицы на балах блистали, — словно подслушав её мысли, прошелестела Воронова и расплела косу юной компаньонки. Отполированный временем деревянный гребень заскользил в тёмно-каштановых волосах, и тихий голос старухи начал выводить очередную заунывную песню:
— Ты простилась со любимой своей горенкой,
Ты со мной ли, со родимой своей матушкой...
Ты великое мне горюшко да сдияла,
Вон из телушка мою ты душу выняла...
Я ль тебя, горюша-мать, да не любила?
Николи тебе я грубыим словечком не сгрубила,
А и утрешком раным я рано не збудила.
Я взлелеяла тебя, моё дитя родное,
Ты моё желанное ли чадо дорогое;
Я тебя вскормила кушаньем сахарным,
А поила-то питвицем медвяным.
Аль покрутушек я для тебя жалела,
Аль тебе моя заботушка да не довлела?..
Ты покоилась на мягкой на постелюшке,
Ты валялась в пуховой перинушке, —
Так почто же нас ты рано покидаешь,
На кого нас, дитятко, здесь оставляешь?
Аль тебя подруженьки да разобидели,
Аль поклон тебе на уличке не сдияли?
Али добры молодцы тебя да обошли,
Что тебе забавушки во ум давно не шли?
И простилась ли на век с своим ты гнездышком,
А позналася семья твоя вся с горем-горюшком,
Как тебя из избы унесли, нашу лапушку!..
Воронова распутала и разделила пряди на две мягкие волны. Медленно заплела их в крепкие косы и обернула голову девушки. Крепко заколола волосы длинными булавками с бриллиантовыми капельками и украсила диадемой. Юлька как в полусне заворожённо смотрела в зеркало:
«Настоящая корона! В ней можно и за принца замуж выходить!».
Она блуждала взглядом по пестроте стеклянных флаконов и лаковых шкатулок на полках за спиной. Сочное фиолетовое пятно богато отделанного переплёта снова бросилось в глаза:
«Почему же эта книга отдельно от остальных?» — сонно подумалось ей.
За день у Юльки затекла шея: она боялась лишний раз повернуть голову, нечаянно испортить причёску или растерять драгоценные булавки. Во время обеда и ужина она постоянно косилась на своё отражение в стеклах и зеркальных створках. И, как всегда, с огромным сожалением рассталась с украшениями, когда пришло время уходить домой. Вечером Юля, с грустью глядя в темноту за окном, расчёсывалась перед сном и никак не могла избавиться от ощущения, что волос стало меньше.
«Витаминов что ли не хватает? Надо пролечиться у трихолога. В платном есть специалист. И маски закажу восстанавливающие...».
Уже выключив свет, чтоб мать не ворчала, Юлька долго листала ленту в соцсети. Считая, что можно уже начать устраивать личную жизнь, она переписывалась с молодыми людьми, которые комментировали её фото, писали первыми после пары лайков. Диалоги, в основном, получались короткими и не особо содержательными, чаще приходилось блокировать откровенные похабные высказывания и предложения.
Один из парней под именем Руслан писал ей уже вторую неделю. На фото в профиле — стильный молодой человек, по-южному яркий. Снимался за рулём новеньких автомобилей и в торговых галереях Ростова и Москвы, несколько фото и видео сделаны на белоснежной яхте и таиландском пляже. Подкупил тем, что не писал никаких сальностей и пошлостей, как другие, только фото с букетами и стихи. Он комментировал её видео и фото, хвалил обновки и советовал магазины и салоны. Писал часто, расспрашивал о покупках, о семье, о её работе, о планах и мечтах. Его искренний и бескорыстный интерес привлекал и обезоруживал. Юля поймала себя на том, что привыкла и каждый вечер ждёт сообщения именно от него. Три раза предлагал встретиться, и всякий раз что-то срывалось из-за бизнеса и деловых переговоров. Чем именно он занимается, Юля не поняла, не то производство, не то продажи и услуги. Вскользь Руслан упоминал о своём друге, который помогает ему разбираться в трейдинге и заработке на криптовалюте. Юля читала эти сообщения по диагонали, отыскивая ласковые слова о себе, любимой.
Солнечным морозным днём они, наконец, договорились увидеться в центре города. Юлька, замирая от волнения, при полном параде два часа сидела в кафе, но Руслан так и не появился. Зато приехал курьер, доставивший букет роз. Юля, не в силах сердиться на ухажёра, радостно вдыхала их аромат, такой свежий и чужой на фоне сугробов.
Вечером Руслан прислал смешные смайлики, долго извинялся и просил прощения. И снова вернулся к теме бизнеса, поделился: друг подписал его на проект, свёл с нужными людьми, и теперь Руслан получает огромную прибыль на разнице курсов валют. Вот, мол, вложил десять тысяч рублей, через неделю вывел со счёта тридцать: «Если и дальше так пойдёт, то весной полетим с тобой в Грецию, малышка!». И Руслан предложил ей поучаствовать в проекте его друга: «Я только поддержу, если моя девушка захочет иметь свой бизнес. Уверен, малышка, ты справишься!».
Семёнова полночи ворочалась с боку на бок. Посоветоваться ей было не с кем. Матери она ничего говорить не стала, всё равно не поймёт. Но Руслан был так внимателен и обходителен, что Юля не устояла. Написала ему на следующий день, пока ехала к Вороновой, и перевела пять тысяч рублей на стартовую ставку.
Они продолжали обмениваться нежностями в сети, а к выходным Юльке на карточку пришли пятнадцать тысяч. И сообщение от Руслана: «Поздравляю тебя с первой прибылью, малышка! Горжусь тобой! Продолжай в том же духе!».
Лёгкость заработка воодушевила Юлю и придала уверенности в отношении намерений молодого человека. Уже почти без сомнений она сделала перевод в пятьдесят тысяч, которые были у неё отложены с прошлого месяца. Когда же через неделю Семёнова получила сто пятьдесят тысяч рублей, то от изумления и радости чуть телефон не выронила посреди улицы. Юлька уселась на автобусной остановке и стала тыкать озябшими пальцами в калькулятор. Ах, если бы уговорить мать взять кредит хотя бы на пять сотен, можно было бы в течение недели и кредит отбить, и миллион поднять просто из воздуха. И этот миллион снова вложить в проект Руслана, тогда прибыль будет...
Юле даже стало жарко. Она медленно вдыхала и выдыхала, чтобы успокоиться и привести мысли в порядок. Прозрачный и бесцветный ноябрьский день катился с ледяной горки к тусклому закату. Городок насквозь неуютно продували степные ветры. Вот сейчас бы оказаться где-нибудь на солнечном пляже с белым песком и разноцветными коктейлями. Как там эти острова называются? Да неважно! Если она столько заработает, это решит вообще всё, и не придётся больше прятать взгляд от уродливой старухи. Ещё неизвестно, наградит ли её Воронова за службу, отпишет ли что-то в завещании, или нет, а тут — живые деньги, настоящий заработок! С ума сойти!
Юля написала Руслану, что она «в деле», и сделает новый взнос сразу после зарплаты, в ответ он пополнил ей баланс на телефоне, прислав тысячу рублей. Ещё неделю Юлька не ходила, а летала, строя планы, один волшебнее другого. Видела в ТРЦ Лёвку Фадеева, сидел такой жалкий и одинокий — «неудачник» как печать на лбу! Спрашивал что-то скучное, а её аж распирало поделиться, рассказать о своих потрясающих перспективах, но побоялась спугнуть удачу и сглазить.
Про себя она уже решила, что уволится, и пока ничего не говорила Евдокии Петровне, но позволяла себе уже меньше внимания и усердия. Получив в конце месяца деньги от хозяйки, Юля перевела Руслану триста пятьдесят тысяч рублей, жалея только, что не смогла скопить больше, и замерла в ожидании дохода...
Автор: Анастасия Альт
Источник: https://litclubbs.ru/articles/70621-krasavicy-chast-1.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: