Свекровь с трудом собралась с мыслями и продолжила.:
- В общем, эту вещь я отдала одному человеку. И больше я его не видела. Никогда. И вдруг, спустя почти тридцать лет, я нахожу этот кулон у себя на комоде.
Как?
Она смотрела на Катю своими огромными серыми глазами, в которых было что-то совсем новое. Катя не знала, как это объяснить, но ей вдруг показалось, что она никогда не видела свою свекровь такой живой. Она словно много лет едва заметно дремала, грезила наяву, ожидая чего-то, и вот сейчас, наконец, дождалась и проснулась.
Невероятно! Она даже двигается быстрее, чем обычно, — с изумлением отметила про себя Катя, а вслух сказала:
— Простите, Тамара Васильевна, я не понимаю, что происходит. Я понятия не имею, как это...
Она указала головой на кулон, который свекровь продолжала держать на раскрытой ладони.
— Как это попало в вашу квартиру? Я лишь подняла его с пола, и всё. Кстати, а почему вы так уверены, что это именно тот, ну, тот самый кулон из вашего прошлого? Ведь прошло много лет.
— Это он, — уверенно кивнула женщина. — Вещь уникальная. Это кулон моей бабушки. Она много лет назад подарила его мне. Её тоже звали Тамара. Видите букву «Т»?
Екатерина с изумлением уставилась на кулон. То, что она, не особо приглядываясь, приняла за небольшой крест, лежащий на пластинке, действительно оказалось заглавной буквой имени свекрови.
- Не понимаю.
Тамара осторожно, словно кулон сделан из тонкого стекла, положила его на стол, села рядом и сжала виски ладонями.
— Не понимаю. Как он мог оказаться опять здесь, в моей квартире, в моей жизни? Не понимаю.
Она произнесла последние слова и затихла, глядя куда-то в даль.
Выждав несколько минут, Екатерина осторожно прикоснулась к руке женщины.
— Тамара Васильевна, может быть, вы расскажете, почему этот кулон так важен для вас? Что именно с вами тогда произошло? Возможно, тогда мы сможем разобраться, что-то понять.
— Вряд ли, — спокойно произнесла Тамара. — Потому что понять это невозможно. А вот рассказать — что ж... Возможно, мне давно следовало рассказать эту историю.
— Слушайте, Катенька, а потом скажите, была ли вся моя жизнь не напрасной или я просто тратила оставшиеся дни, прожив тот один лучший в моей жизни?
Тамара Мишина родилась в самом начале пятидесятых в семье молодого лейтенанта, вчерашнего фронтовика, закончившего войну в двадцать лет: счастливым, раненым, успевшим испугаться смерти, отогнать от себя страх и, самое главное, выжить.
И эта радость, счастье и удивление чудом жизни не оставляли Василия ещё много лет. Улыбаясь, он женился на молоденькой учительнице, не переставая улыбаться, уехал служить в далёкий зауральский степной военный городок, которого не было даже на картах.
Он несколько лет служил в воинской части, а жена Маша работала в школе и пыталась не разучиться носить свои московские шляпки. Тамара родилась там же, среди степных сопок, между которыми ночью блестели и передвигались таинственные огоньки. И всё же кровь многих поколений коренных горожан бурлила в маленькой Томе.
Как только она сменила мешковатые детские штанишки на девичье платье, начала страстно мечтать о том, чтобы вырваться из этих надоевших ей степных просторов, где громче ветра летом выли только метели зимой.
— Мама, как ты можешь здесь жить? — возмущалась подросшая Тома, испуганно оглядываясь на приоткрытую дверь сарая, в котором вчера видела огромную серую крысу. — Ты же москвичка, ты что, собираешься сидеть здесь до конца своей жизни?
— Ну, Тома, ты же понимаешь, наш папа — человек военный, он служит, а без него я никуда не поеду, — улыбалась мама, хотя тоже до смерти боялась даже теней быстрых юрких зверьков, шастающих по домам и дворовым постройкам.
— Ну и сидите тут, — с юношеской жестокостью произнесла Тамара, — а я не буду, так и знай.
Как только девушка окончила школу, она всем своим существом рванулась к большим городам с их огнями, проспектами, автомобилями и красивыми людьми, которым не нужно круглый год носить сапоги и щуриться от летящей в лицо степной пыли. Вслед Тамаре неизменно оглядывались: на её лице и миниатюрной фигуре взгляды людей невольно задерживались и часто становились теплее, искреннее. Тамаре необыкновенно шла мода того времени — красивых, женственных и одновременно стильных независимых девушек шестидесятых и семидесятых годов.
Платья, затянутые в талии, открывающие в вырезах шею и ключицы, с пышными складчатыми юбками, туфли на каблуках, поднятые вверх начёсанные волосы — всё это было просто создано для неё, невысокой, грациозной, с очень тонкой талией и длинной шеей. Да, она была очень красива.
Невзирая на картинную внешность, Тамара, к всеобщему изумлению, ни минуты не раздумывая, поступила в медицинский институт в большом сибирском городе. И полетели трудные, но весёлые студенческие годы, наполненные лекциями, практиками, танцами, лёгкими романами, первыми счастливыми переживаниями и первыми горькими разочарованиями. Красивая, весёлая студентка Тамара была в учёбе одной из лучших.
Она решила, что будет специализироваться на неврологии — направлении модном, популярном и получившем серьёзное развитие в те годы. К шестому курсу Тамара Мишина была одной из самых перспективных студенток выпуска.
- Вот, к примеру, прекрасная девушка, светлая головка и упорная, просто удивительно, может стать отличным специалистом, — произнёс заведующий кафедрой в разговоре с высоким серьёзным молодым мужчиной в отличном костюме, указывая на проходящую мимо в компании друзей Тамару.
— Да, прекрасная девушка, — кивнул его собеседник, провожая студентку взглядом, явно вкладывая в слово «прекрасная» несколько другой смысл, чем старый профессор.
— Простите, Тамара Васильевна, если я не ошибаюсь, я могу с вами поговорить? — услышала она через несколько дней, когда выбежала на улицу.
Тамара даже не сразу поняла, что окликнули именно её: уж слишком непривычно было слышать обращение к себе по имени-отчеству. Она удивлённо уставилась на мужчину, стоящего рядом с чёрной «Волгой». Он был в деловом тёмном костюме, сидевшем на нём безупречно, в белой рубахе и галстуке; тёмные волосы лежали на голове волосок к волоску, а на лице поблёскивали тонкие золотые очки.
Мужчина был каким‑то нездешним, похожим на иностранца, так что сердце Тамары тревожно ёкнуло.
— Ой, не бойтесь меня, — вдруг улыбнулся он, словно прочитав её мысли, и сделал несколько больших шагов в её сторону. — Я не спекулянт и даже не из органов, — добавил он шёпотом, шутливо оглянувшись.
— А, подождите, я вспомнила, — произнесла Тамара. — Вы из московской комиссии Минздрава, верно? Я видела вас с нашим деканом, и на наши коллоквиумы вы зачем‑то ходите.
— Ну как зачем? — улыбнулся мужчина. — Я хочу поближе познакомиться с вами, блестящим будущим медицины.
Мужчина продолжал улыбаться, и от этого его лицо потеряло свою строгость, официальность и стало даже приятным. Она увидела, что он совсем не стар — ну, может быть, немного за тридцать.
— Да какое там блестящее будущее, — махнула она рукой. — Вот так попадёшь в какую‑нибудь районную поликлинику и будешь там блестеть до пенсии.
— А если не в районную поликлинику? Если, ну, например, в ординатуру Московского института неврологии? — спокойно произнёс он.
— Что? — изумлённо прошептала Тамара.
— Послушайте, Томочка, вам не кажется, что наш разговор становится слишком серьёзным, чтобы продолжать его вот так, стоя на улице? Может быть, я приглашу вас в кафе или ресторан? Здесь неподалёку я видел чудесное место. Мы посидим и обсудим вопросы будущего медицины в нашей стране.
Вечером Тамара лежала на кровати и смотрела в потолок.
Игорь Сергеевич, или просто Игорь, на чём он начал настаивать уже через полчаса их знакомства, предлагал ей ехать в Москву учиться в ординатуре, работать и, что самое потрясающее, жить — жить по‑настоящему, так, как она всегда мечтала.
— Тамара, вы верите в чувства с первого взгляда? — он осторожно обходил слово «любовь».
— Нет.
- Я тоже не верил до того, как приехал сюда. Но вот появились вы, и все мои убеждения полетели в тартарары. Я предлагаю вам всё, что у меня есть: мою квартиру в Москве, мои деньги и связи. И, чтобы вы не сомневались, я сейчас же предлагаю вам стать моей женой. Я не требую от вас ответа прямо сейчас. Я понимаю, вам нужно всё обдумать. Закончить институт и вообще. Но я готов ждать. Я буду вас ждать, Тамара.
Он накрыл руку девушки своей ладонью.
— Я действительно хочу, чтобы сбылось всё, что только что сказал. Конечно, я переживу, если вы не приедете, но лучше было бы, если бы вы всё же решились.
Тамара окончила институт и получила вызов в московскую ординатуру, как и обещал Игорь. Ехать предстояло на поезде почти трое суток, но всё это было совершенным пустяком по сравнению с тем, что ждало её впереди: Москва, яркая, насыщенная и, что немаловажно, чего уж там, обеспеченная жизнь; специализация в лучшем профильном институте страны; карьера. О чём ещё можно было мечтать?
Правда, есть ещё любовь. Вернее, любви‑то как раз нет. Она не любит Игоря и не может скрывать это от себя — и не особо скрывала от него. В их последнюю встречу он долго молчал, а потом откинулся на спинку кресла, прищурился и произнёс:
— Тамар, знаешь, есть такая поговорка: в отношениях всегда один любит, а другой позволяет себя любить. Ну вот, возможно, это наш случай. Давай всё же попробуем. Ведь ты ничего не теряешь, не так ли? А приобрести можешь очень много.
И вот перед Тамарой лежал долгий путь через всю страну — в Москву, к своим желаниям, к блестящей новой жизни, о которой мечтает любой человек в неполные двадцать пять лет. Она стояла в узком вагонном коридоре, смотрела в окно и пыталась разобраться в своих ощущениях. Что за странная, робкая тоска нет‑нет да выглядывает из тайных закоулков, мешая радоваться поездке и предвкушать встречу с Игорем?
— Томка! Ну ничего себе! Это правда ты? Какими судьбами? — услышала она, как только поезд отошёл от перрона.
К ней, раскинув руки и радостно улыбаясь, подходил давний приятель Гена. Они несколько лет регулярно веселились в одной компании. Геннадий, студент политеха, упорно ухаживал за Томиной однокурсницей и постоянно вертелся рядом с ними, утверждая, что одно общение с медиками делает его здоровее.
Генку в компании все, включая Тому, любили за весёлый характер и неизменные шуточки. И сейчас, с учётом предстоящей долгой и томительной дороги, его компания была как никогда кстати: от никчёмных, неуместных тоскливых мыслей она теперь уже совершенно точно отвлечётся.
— Геночка, ну надо же! — взвизгнула Тома. — Ты тоже едешь? Как здорово!
— Да вот, еду в столицу в командировку, — произнёс мужчина, продолжая улыбаться. — Ну я‑то ладно, пролетарий, а тебя‑то куда несёт? Неужели взялась за ум и решила бросить свои молоточки и иголки и податься в актрисы? А, Томка, с твоей‑то красотой! — он восхищённо и нисколько не стесняясь окинул девушку взглядом с головы до ног.
Она, ещё не успев переодеться в спортивный костюм, была при полном параде: в приталенном платье, туфельках и с лежащими на плечах локонами волос.
— Да что ты! — расхохоталась она в ответ. — Еду опять учиться, представляешь?
— Вот дурочка! — добродушно заметил приятель. — Тебя учить — только красоту твою портить. Ох, Томка, вот бы приударить за тобой! Здесь, в вагоне, ты ведь никуда бы от меня не делась! — хохотнул Гена.
— Но не могу, — он шутливо поднял ладони. — Светке клятву верности дал на всё время командировки. Поклялся всем дорогим, что у меня есть, представляешь? Светка — человек серьёзный, ты ж её знаешь. Она мне пообещала, что в случае нарушения клятвы прооперирует меня прямо на дому.
Он закашлялся от смеха.
— Так что ты ко мне не приставай. А чтобы не скучно было, мы будем трепаться, в «дурачка» сыграем, в лото. О, у нас гитара с собой, и выпить есть чего. Проводница тут вроде нормальная такая тётка. Короче, не пропадём.
— У нас? — удивилась Тамара. — Ты что же, всё‑таки не один?
— Нет, я с коллегой, тоже инженер, отличный мужик. Был у нас на заводе, новую линию нам отлаживал. Сейчас в Москву возвращается, вот и едем вместе. Только он домой, а я из дома. Поэтому он грустный, а я весёлый, — снова хохотнул Генка.
— Да вон он, кстати. Алексей, смотри, какую я нам компаньонку для подкидного нашёл, а? — заорал Генка на весь коридор, обращаясь к мужчине, который показался в дальнем конце вагонного коридора. — Вот скажи после этого, что я плохой технолог. Иди сюда, познакомлю с нашей феей.
— Не знаю, какой ты технолог, но трёпло ты первоклассное, — засмеялась Тамара.
Мужчина, к которому обращался Гена, подошёл поближе. Он был невысоким, не отличался богатырским сложением, был скорее сухощавым, но производил при этом впечатление силы — не явной и выставленной напоказ, а скрытой, но от этого не менее впечатляющей. Он смотрел немного исподлобья, периодически убирая с лба длинные тёмные волосы, а когда поднимал удивительно правильное в каждой своей черте лицо, показывал, наконец, миру свои глаза приглушённо‑зелёного, оливкового цвета с золотистыми крапинками, смотрящие внимательно и честно.
С первой секунды знакомства с ним возникало ощущение, что эти глаза и лицо просто не умеют притворяться и лгать или хотя бы прикрывать истинные эмоции. Сейчас в них выражалось явное восхищение.
— Я рад познакомиться с вами, — раздался глуховатый, низкий голос, немного не вязавшийся с внешностью своего обладателя.
Он вдруг неожиданно склонился, взял её руку в свою ладонь, поцеловал Томину руку так быстро, что она даже не успела её отдёрнуть.
— Ой, ну что вы! — испуганно воскликнула она, поражённая непонятным ощущением, пронзившим её словно ток. — Зачем?
— Как зачем? — удивился он. — Я просто не знаю, что сказать. Вы удивительная, необыкновенная, и я сделал то, что обязан был сделать, что захотел. Простите, если вас как‑то обидел, и не сердитесь, ладно?
Он умоляюще посмотрел на неё и улыбнулся — просто, хорошо и легко, и эта улыбка словно осветила его красивое лицо.
— Так, ну всё, высокие стороны установили контакт. Через час объявляю сбор на первый раунд турнира в «дурачка»! — хлопнул в ладони неунывающий Генка.
Алексей легко поклонился и зашагал в сторону своего купе.
— Да не напрягайся ты так, — шепнул Гена Тамаре. — Ну извини ты его. Подумаешь, поцеловал руку. А кто не обалдеет, когда тебя в первый раз увидит? Я вот, например, когда с тобой познакомился, чуть ногу тебе не поцеловал. И не обижайся на него, ладно?
— Да я и не обижаюсь, — буркнула Тамара. — Просто странно. Слушай, может, мне не нужно к вам приходить, а? Ну, мало ли...
— Да ты что, насчёт Лёхи, что ли, опасаешься? Да перестань, — Геннадий даже замахал руками. — Ты что, он в плане, ну, этого, ни‑ни, кремень.
— Что, тоже клятву давал? — усмехнулась Тома.
— А ему не надо клятв давать, он и без клятв как памятник верности, — ответил приятель. — Он же образцовый семьянин у нас, что ты. Ты ж видишь, мужик он интересный, да ещё и москвич. Знаешь, как наши заводские вертихвостки за ним увивались? Ой, вспомнить — то ли стыдно, то ли смешно, так он ни разу даже бровью не повёл. А ведь целых два месяца у нас проторчал. Так что, Горин не по этому делу, не боись, Томка.
— И учти, если ты к нам не придёшь, мы к тебе сами прибудем. А у тебя соседка, как я понял, скандальная — получится эксцесс, я расстроюсь, нарушу клятву, Светка меня прибьёт, и во всём виновата будешь ты, — завершил он свою речь.
Тамара, улыбаясь, слушала трёп Гены, смотрела на бегущие мимо окон берёзовые рощицы и пыталась понять свои ощущения. Почему‑то мучительно захотелось прямо сейчас сойти с поезда и затеряться среди этих самых берёз, раскиданных по бескрайним просторам до самого горизонта.
продолжение