начало истории
Переодевшись, Тамара пошла в гости. Алексей стоял у входа в купе, держась за поручень, и, когда она подошла, глаза его словно вспыхнули, став ярче, мерцая и переливаясь всеми оттенками светло‑зелёного. Тамара, поражённая этим эффектом, замерла, смешно открыв рот.
Он взял себя в руки, притушил удивительное свечение взгляда и молча сделал приглашающий жест, указав на открытую дверь купе. Алексей и Геннадий ехали в купе вдвоём, и троица резалась во все вариации «дурачка» несколько часов подряд, испуганно притихая, как только в коридоре раздавались шаги проводницы.
К их счастью, тётя была большая, грузная и шагала тяжело и громко, поэтому застать их врасплох и разогнать тёплую компанию, которая, приняв по сто грамм, стала ещё теплее, ей не удавалось.
Наконец, доигравшись до изнеможения и устав щёлкать по лбу безбожно мухлюющего Гену, Тамара засобиралась к себе в купе. Всё время, пока они играли, шутили и смеялись, а, по правде говоря, в основном трепались Тамара и Гена, она регулярно чувствовала на себе взгляд Алексея. Впрочем, как только он понимал, что она тоже смотрит на него, торопливо опускал глаза и преувеличенно горячо принимался уличать Генку в очередном обмане.
Перехватив несколько раз его взгляд, она прочитала в нём растерянность, изумление и боль. Да, ему, безусловно, было очень больно. И вдруг ей мучительно захотелось взять эту голову в свои ладони, прижать её к себе и никогда не отпускать: почувствовать кожей шероховатость щетины на его щеках, перебрать пальцами тёмные длинные пряди, поцеловать глаза, вдохнуть его запах и разделить с ним всё, даже эту непонятную, неведомую для неё боль.
Странные, немыслимые, нелогичные ощущения были такими неожиданными и сильными, такими реальными, почти физическими, что она вздрогнула, задохнулась, прикрыла глаза и порывисто вскочила на ноги.
— Ну ладно, спасибо за компанию, мне пора.
Она рванулась к выходу, чуть не свалив на пол сидящего рядом Генку, и выскочила из купе. Алексей тоже вскочил, дёрнулся следом за ней и медленно сел на место, словно сжавшись от удара, придавленный и уничтоженный.
Она лежала на своём месте, слушала перестук вагонных колёс и видела перед собой золотисто‑зелёные глаза, без слов рассказывающие какую‑то длинную и не очень‑то весёлую историю. В голове была пустая «гулька», а в груди — тесно и жарко. Под утро, задремав, Тамара вдруг подскочила и, больно ударившись о столик, откинулась на подушку.
— Нет, это невозможно, — пробормотала она. Натянула тренировочные штаны и, осторожно, чтобы не потревожить соседку, открыла дверь купе и выглянула в коридор. Он стоял у окна, привалившись плечом к стене, и смотрел в подвижную влажную темноту за стеклом.
Тамара была уверена, что не произнесла ни звука, да и стоял мужчина далеко, в другом конце коридора, но через секунду он оглянулся и выпрямился, словно ждал её появления. Она не собиралась идти к нему, но с того самого момента, как впервые увидела этого мужчину, её тело, судя по всему, решило действовать самостоятельно: её просто потащило туда, где стоял Алексей.
Правда, идти через весь вагон ей не пришлось, потому что он уже был рядом. Он протянул руку и осторожно, каким‑то особенным нежным движением, снизу поддел её ладонь, а потом поднёс к своим губам и поцеловал.
— Тамара, я люблю вас, — послышался глуховатый низкий голос. — Тамара, у меня ничего нет, я простой инженер. У меня в Москве жена, пока ещё официальная, и дочка. Есть квартира, которую я, безусловно, в случае чего оставлю им. Я могу предложить вам только самого себя, без остатка. Я и так ваш, с того самого момента, как увидел вас, и неважно, нужно это вам или нет.
— Как вы можете? — она задохнулась от неожиданности, от возмущения и, что самое поразительное, от огромной, бессмысленной и в то же время преступной и недостойной радости, но взяла себя в руки и продолжила: — Как вы можете, вы женатый человек, ещё и отец. Да что же это? Нет, это невозможно.
Я вас очень прошу, больше никогда не подходите ко мне, слышите?
— Тамара, милая, я прошу вас пять минут, пожалуйста, только пять минут, и потом вы меня больше не увидите никогда, обещаю.
Алексей был коренным москвичом, представителем золотого советского поколения молодых инженеров, которые, казалось, уже держали в своих руках ключи от всего мира. Лида появилась в его жизни неожиданно, случайно, довольно нелепо — и осталась в ней надолго.
Алексей, спохватившись, понял ошибку, но не сомневался ни секунды в своём долге. Он женился на Лиде, потом родилась Машенька, его дочь. Жизнь с Лидой, женщиной, по сути ему чужой и так и не ставшей родной за годы, проведённые вместе, держалась на нескольких тоненьких ниточках, которые оба боялись порвать.
А потом судьба, не считаясь с их чувствами, скрутила их, словно корабельным канатом. У Машки обнаружили заболевание сердца, и начались их мытарства. Девочка была привязана к родителям одинаково сильно, и любой, даже малейший намёк на разрыв между ними вызывал истерику, грозившую осложнениями болезни.
Лида и Алексей так долго играли в идеальную семью, что уже и сами иногда не отличали, где игра, а где правда. Так он и жил: с остывшим сердцем, выгоревшими чувствами и посыпанными пеплом надеждами. И даже человеческие, мужские желания, казалось, были погребены под слоями многолетнего притворства и самообмана.
Когда он увидел Тамару в вагонном коридоре, ему захотелось протереть глаза. Первая его мысль была смешной: возможно, руководство железных дорог решило скрасить долгое путевое томление пассажиров и снабдить поезда произведениями искусства?
От наваждения спас его спутник Геннадий, который подскочил к прекрасной статуе девушки, по‑свойски её приобнял, а она в ответ задвигалась, разулыбалась и начала смеяться.
Перестав быть произведением искусства, она ничего не потеряла, но стала ещё прекраснее. И вдруг Алексей почувствовал, что жив: первый раз за много лет ему захотелось прикоснуться к женской руке, прижать её к губам и слышать своё сердце — живое, сильное, толкающее кровь по венам, рвущееся из груди.
Он не мог оторваться от её лица, ничего не мог с собой поделать, а потом она ушла — и была ночь. Он стоял в коридоре у окна, прижав горячий лоб к тёмному стеклу, и слушал, как внутри, в такт с вагонными колёсами, стучит его большое мужское сердце. А под утро она вышла в коридор — и его потащило, потянуло, понесло ей навстречу.
— Подарите мне что‑нибудь, что угодно: мелочь, пустяк, заколку, пуговицу, я не знаю, неважно что, чтобы я просто знал, что это не было сном, миражом, наваждением, что вы действительно были и что я могу ещё чувствовать, любить, жить.
Тамара, не думая, сорвала с шеи старый серебряный кулон, который когда‑то подарила ей бабушка, и сунула его в руку Алексея.
— Слушай, ненормальный какой‑то Горин этот, — пробурчал Гена, встретив Тамару в коридоре, когда она наконец решилась выйти из купе. — Растолкал меня под утро, говорит, надо срочно выйти, поедет другим поездом, куда‑то надо заскочить. Короче, я ничего не понял.
Тамара приехала в Москву, где её встречал Игорь. Она вышла за него замуж, родила сына Серёжу и прожила долгую, обеспеченную, благополучную жизнь, в которой было всё, кроме любви.
— И вы никогда его больше не видели? — решилась спросить Екатерина.
Тамара Васильевна давно замолчала, и несколько минут в тишине слышался лишь тихий стук часов на стене.
— Никогда, — улыбнулась свекровь, вытирая слёзы. — Конечно, тогда я могла его найти, и легко, и просто. Но я струсила, не решилась и предала его. И себя.
Она помолчала и продолжила тихо, едва слышно:
— Двое мужчин было в моей жизни. Один предложил мне только себя, а второй — всё остальное. Я выбрала второго. И ошиблась, обманулась, проиграла.
— И вот жизнь словно дарит мне второй шанс. Теперь ты понимаешь, почему мне так важно понять, откуда появился этот кулон.
— О да. И я это узнаю. Я всю душу из них вытрясу, — пообещала Екатерина, думая про сыновей. Принести безделушку в дом могли только они. Оставалось выяснить, где именно они её взяли.
— Ну, выменял у Таньки в художке, — нехотя сознался старший сын Дима. — Мам, ты не думай, там всё честно. Я ей за эту штучку целого рыцаря на коне отдал.
На следующий день Катя осторожно разговаривала с серьёзной малолетней художницей по имени Таня.
— Дед подарил. Деда Лёша, — кивнула она. — Ой, а вы мне её вернёте? Дед спросил, где кулончик, а я наврала, что потеряла. Это ведь особенный кулончик. Видите, это буква «Т». Это значит, что его могут носить только девушки с именем Нате. Вот.
— Да, малышка, только с именем Нате. Например, Тамара, — задумчиво произнесла Катя и, спохватившись, задала девочке ещё один вопрос с подвохом: — Слушай, а вот твой дед Алексей, он что, с вами живёт? И с твоей бабушкой?
— Нет, он один живёт, у него нет бабушки. Ну то есть у меня нет бабушки, потому что у него нет, — запуталась девчонка. — В общем, у других моих дедушек есть мои бабушки, а у него нет.
Екатерина отпустила изнывающую девчонку, пообещав обязательно вернуть кулончик в ближайшее время, и взволнованно зашагала домой.
— Выдержат ли эти два сердца, разбитые когда‑то вдребезги и склеенные так неумело, новые встречи?
— Выдержат, — упрямо мотнула головой Екатерина.
Тамара Васильевна, судя по всему, и не такое выдерживала. А что касается его — ну что ж, на то он и настоящий мужчина.
— Здравствуйте, Тамара, — произнёс он, подходя к ней и тем же самым движением снизу, движением, которое, как выяснилось, она помнила всю жизнь, подхватил её руку в свои.
— Здравствуйте, Алексей! — произнесла она, не пряча и не стыдясь слёз, текущих по щекам. — А ведь и верно, мы ведь так и не успели перейти на «ты».
— Ну так, может быть, сделаем это, наконец? Я по‑прежнему ваш, без остатка, как и сказал когда‑то. Возможно, и у вас для меня теперь что‑то найдётся.
— Всё, что у меня есть, — и тоже без остатка, — произнесла Тамара, пряча лицо на груди любимого мужчины.