Дверной звонок звякнул черезчур бодро, будто не мой. Я вздрогнула, выключила огонь под сковородой, помыла руки и пошла открывать, на ходу завязывая халат. На пороге стояла Вика. Моя бывшая падчерица. Взрослая уже — двадцать два, длинные тёмные волосы, торчащий из кармана наушник. На ней была его куртка — та самая синяя, лёгкая, в которой он ходил в магазин за хлебом, когда было лениво надевать пальто; куртка свисала с её плеч, как с вешалки.
— Привет, — сказала она, чуть виновато. — Я ненадолго. Можно?
— Заходи, — ответила я, отступила, впуская её с двумя тяжёлыми пакетами. — Что случилось?
— Да не «случилось», — она поставила пакеты на коврик и отдулась. — Мамина кухня на ремонте, мне пришлось всё из кладовки вытащить. У меня нет куда… Я подумала… тут места больше.
Она не договорила. Я узнала эти пакеты по цвету — у нас в торговом центре их бесплатно дают, если берёшь кастрюлю. Вика нагнулась, развязала узлы. В нос ударил лёгкий запах табака, не свежего — того, который застыл в тканях много месяцев назад и теперь отпускает своё прошлое, как пар из чайника.
— Викин, — произнесла я мягко, — что это?
Она достала по одному: его серый свитер с вытянутыми локтями, ту самую вязаную шапку с помпоном, турецкую пепельницу в форме ладони (я терпеть её не могла), старую кружку с белым оленем на синем фоне, потёртую кожаную визитницу, бритвенный станок в коробочке, пару книг — «Кладовая солнца» с коричневыми пятнами времени и сборник про рыбалку, на полях — его кривые пометки. И ещё — запах. Тот, которого я боялась: лёгкий одеколон, какой он покупал на распродаже у метро, смешанный с чем-то железным и теплым.
— Папины, — сказала Вика, не смотря на меня. — Мама сказала — выкинь хлам. Я не смогла. У неё ремонт — всё новое, белые стены, стулья одинаковые. А мне этот олень снился ночью… — она улыбнулась слабо. — Я подумала… у тебя они будут не так… чуждо.
Я поняла, что села на табурет в прихожей, даже не заметив. Слабость обрушилась, как после долгой лестницы. Плюша выглянула из кухни, нюхнула воздух и подозрительно фыркнула — у кошек память на запахи крепче, чем у людей. Я посмотрела на куртку на Викиных плечах, и грудь сжалась. Куртка как будто снова привела его в мой коридор. А его тут уже давно нет, и это «давно» редко давалось мне легко.
— Вика, — сказала я тихо, — ты могла мне позвонить.
— Я звонила, — она смутилась. — Но ты, видимо, была в магазине. И я подумала, что лучше сразу… Потом испугаюсь.
Она взяла кружку с оленем и, не спрашивая, прошла на кухню. Поставила кружку на стол, точно туда, где раньше он пил вечерний чай. Свитер — на спинку кресла в зале. Книжки — на нижнюю полку шкафа, тесно к моим — как будто у них там всегда было место. Пепельницу — на подоконник, туда, где солнечное пятно дотягивается к полудню. Бритвенный станок она положила в ванную, рядом с моим кремом для рук. Плюша обиженно ускакала под кровать. Вика двигалась как человек, который делает зарядку — быстро, не глядя по сторонам, словно от того, как быстро она расставит, станет легче не плакать.
— Вика, — сказала я, когда она положила на журнальный столик старую визитницу, — подожди. Давай… давай поговорим.
Она замерла, как будто я нажала на паузу. Повернулась. В её глазах не было капризности — только резаная решимость.
— Я знаю, — сказала она, опуская плечи. — Я не имела права. Но если я сейчас начну объяснять, я расплачусь. А я не хочу. У меня сегодня ещё пара лекций.
— Садись, — сказала я мускулом, который знает, когда ставить чайник. — Сырники почти готовы.
Мы сели на кухне. Я стояла у плиты, переворачивала румяные кружки, а она терпеливо ждала, не вертя телефон в руках. На стене часы ровно цокали, на столе лежала моя записная книжка «планы на неделю», в которой сейчас была не запись, а комок.
— Ты знаешь, — сказала Вика, поглаживая ладонью по кружке с оленем, — мама не любит эти его вещи. Говорит: «Мы живём в настоящем. Хватит этой пыли». А у меня от её слова «пыль» внутри крутит. Я не хочу, чтоб отца больше нигде не было. Я знаю, что у тебя… — она подняла глаза, — ты его не вычёркиваешь.
— Я его… — я посмотрела на сковороду, — я его знаю. Таким, каким он был у меня. У вас он был другой. И всё это — разные люди, но один и тот же запах.
Мы ели молча почти минуту, сырники были горячие, сметана таяла, мягко растекаясь по тарелке. Потом Вика вздохнула:
— На прошлой неделе я позвонила ему на старый номер, который у меня в записной, — она улыбнулась криво. — Там уже чужая женщина взяла. Спросила: «Кого?» Я сказала — ошиблась. И мне стало так холодно, что я… — она махнула рукой. — В общем, прости, что свалилась.
Я поднялась, взяла из шкафчика две пиалы, достала варенье из вишни — то самое, которое я варила летом, стоя в Ньюской жаре. Налила чай. И только теперь заметила, как будто со стороны: кружка с оленем стоит на моём столе и не падает. Она просто стоит. Остальные «их» вещи по квартире — как расставленные точки, через которые можно провести линию. Но кто её будет проводить? Я.
— Давай так, — сказала я. — Мы не музей, согласна? Никаких «как было». Но и не «выкинем всё». Мне трудно жить с чужими вещами, Вика. Это не потому, что я против него. Это потому, что я за себя. Я очень старалась сделать из этой квартиры место, где спокойно. Мне не хочется, чтобы здесь было ощущение чужого присутствия. Давай выберем. Три вещи. Точно. Остальное — аккуратно сложим. Я помогу отвезти и найдём им место. Пусть даже у меня, но не на виду.
Она сжала губы, кивнула. И почему-то я выдохнула: не потому, что победила, а потому что не проиграла.
— Три, — согласилась она. — Кружка, — она коснулась оленя. — Книга про рыбалку. Он мне по ней рассказывал, как ловить на донку. И… — она огляделась, задержалась взглядом на пепельнице, но отдёрнула руку. — И шапка. Мне холодно.
— Шапка — можно, — кивнула я. — Кружка — здесь. Книга — тоже можно на полку, но я её обёрну в бумагу. Остальное — в коробку. У меня есть в кладовке пустая, от обуви.
Она встала так быстро, будто ей дали приказ. Мы вместе — шумно, трезво — начали собирать. Сверху на вещи я положила лист с надписью: «папино». Рука дрогнула на первом «п», но не на втором. Вика помогала молча, только иногда шмыгала носом. Плюша вылезла из-под кровати и осторожно обнюхала коробку, как будто поняла, что теперь это — просто коробка.
— Я не хотела тебе боли, — тихо сказала Вика, складывая визитницу. — Я думала, ты… ну… Я же видела у тебя в прихожей его шарф на гвоздике.
— Это не его, — ответила я. — Это мой старый. Просто похожий.
— Ага, — сказала она и покраснела. — Понятно.
— Вика, — спросила я, когда коробка была почти полна, — маме ты сказала, куда несёшь?
— Нет, — призналась она честно. — Она бы меня не отпустила. Сказала бы: «Сделай как я сказала — выкинь». Она любит, когда мир — ровный. А у меня внутри — как на шерстяном свитере: колется.
Я кивнула. Слишком хорошо знала это чувство.
В тот день Вика ушла после обеда, в своей куртке, со свёрнутой шапкой под мышкой, а кружка с оленем осталась на моём столе, как маленький белый якорь. Я помыла её и поставила к стенке. Чувствовала: если оставлю её на виду, то каждый глоток будет не про чай. Но убрать в шкаф — значит снова спрятать. Я оставила её на краю, где кружки стоят в ожидании вечернего чая.
Вечером позвонила Лена, моя младшая сестра, рассказала про котёнка, которого притащили с работы в коробке. Я сказала: «Котёнка не бери, у тебя собака», — и сама поняла, как это похоже на мои «три вещи». Лена не понимала. Смеялась. С ней всё просто.
Ночь прошла неплохо. Однако утром, войдя в ванную, я увидела на полочке рядом с моим кремом бритвенный станок. Я точно помнила: мы его убрали в коробку. Он опять здесь. Рука у меня сама потянулась поставить его обратно в коробку, но я остановила себя: Вика была у меня только утром — не ночью. Значит, я вчера, задумавшись, не туда положила. Кому я доказываю? Себе или комнате?
Я позвонила Вике.
— Слушай, — сказала я, — станок на полочке. Ты его… вернула?
— Нет, — удивилась она. — Я и не видела. Я же только кружку оставила и книги. Может, ты сама?
— Может, — сказала я. — Ладно. Как ты?
— Нормально. Мама ругается. Но я молчу. Внутри тихо.
Я положила трубку. В кухне я встретила взгляд Плюши — тот, которым она смотрит, когда у меня не получаются котлеты: «Я же предупреждала». Я взяла станок и положила в коробку. Пришпилила сверху ещё один лист: «не открывать без ОК от обеих». Смешно? Мне стало легче.
Дни пошли по своим рейкам. Кружка жила у меня на столе. Вика приходила пару раз, пила из неё чай, рассказывала, что на лекциях скучно, что мама всё меняет в квартире на белое, что у них теперь сервант с дверцами. Мы с ней говорили короткими фразами, так, чтобы не задевать острыми углами. Однажды я предложила ей взять книгу к себе. Она сказала: «Пока пусть у тебя», — и я не спорила.
На третью неделю ремонт у её матери закончился. Вика принесла две коробки подмышками и улыбалась уже не виновато, а просто устало.
— Я заберу часть, — сказала она. — Мама согласилась выделить мне полку в кладовке. Я ей сказала: «Это мои». Она посмотрела на меня так, как на взрослую. Страшно, но приятно.
— Забирай, — кивнула я. — Только кружку оставь. Я уже привыкла, глупо.
— Кружка пусть будет здесь, — неожиданно сказала она. — У меня дома всё такое ровное, что олень там, честно, будет выглядеть как брак. А у тебя — как будто его место. Папа любил у тебя чай.
Я улыбнулась. И почувствовала, как тёплая волна накрывает мне плечи. Вика взяла коробки, поставила у двери, оглядела комнату. Её взгляд задержался на торшере — старом, с кривой ножкой, который я всё собиралась выбросить.
— Можно я его отремонтирую? — спросила она. — В мастерской у знакомого есть пружинки, он выровняет. Папа всегда говорил: «Не выбрасывай, если можно починить».
— Можно, — сказала я. — Спасибо.
Когда она ушла, я замерла в коридоре. Кружка стояла на столе и — и не резала. Свитер, который я вернула в коробку, теперь не выглядел страшным зверем из шкафа. Пепельница лежала, завернутая в бумагу, и не пахла. Я взяла свою записную книгу, вместо «планы на неделю» написала: «Кружка — остаётся. Остальное — только по согласию. Дом — для живых». Улыбнулась своей серьёзности. Плюша тоже одобрила — подошла к кружке, понюхала и, видимо, решив, что чай не для неё, прыгнула на подоконник.
Через пару дней Вика принесла торшер. Ножка была ровная. Я включила его — свет лёг мягко на углы, на подлокотник кресла, на книгу с белыми страницами. Вика смотрела, как загорается лампа, и в её глазах было то же самое, что в вечерних окнах чужих квартир — жизнь.
— Знаешь, — сказала она, — папа не умел хранить вещи. Он всё раздаривал, терял, забывал. Его «можно починить» часто означало «давай купим новое». А я… — она пожала плечами, — я, видимо, наоборот. Я собираю. Мне страшно без этих предметов. Но с тобой мне не страшно. Ты не делаешь из вещей культ, но и не выкидываешь меня вместе с ними.
— Я просто знаю цену кружке, — ответила я. — И — месту на столе.
Мы пили чай и не замечали, как за окном серое небо опускается, как по стеклу катятся редкие капли. Я впервые за долгое время подумала о нём не как о прошлом, а как о части чего-то текущего: привычки, шутки, тарелки с оладьями на сухую сковороду. И это не резало. Это было как шрам — он есть, но не болит, если не трогать.
А потом случилось небольшое, но важное. Вика пришла, у неё в руках был маленький конверт.
— Это тебе, — сказала она и протянула. — Не пугайся.
В конверте лежала фотография — я, он и Вика. Мы стоим на остановке с мороженым в вафельных стаканчиках. Ветер, куртки, улыбки, у Вики на шапке помпон. Я глянула — и не разбилась. Смеялась. Я почувствовала, как фото находит своё место — не на стене, не в рамке на телевидении, а в ящике, где лежат штопальные иголки, пуговицы, пара разновеликих кнопок. Там, где всё по делу.
— Пусть лежит у тебя, — сказала Вика. — У меня на такой вещи пыль садится, и мама начинает «ха-ха». А у тебя… — она огляделась, — у тебя живое. Нормально. Как мы говорили.
— Пусть лежит, — кивнула я и улыбнулась ей. — Только знай: если захочешь — заберёшь.
Она обняла меня — немного неловко, как те, кто редко обнимает впритык, и у меня под лопатками разлилось что-то тёплое. Мы ещё посидели, поговорили о пустяках — про то, как в университете опять не включили отопление, про девочку из её группы, которая переехала к парню и теперь стирает по ночам. Про то, как Плюша научилась открывать тумбочку с кормом. Я проводила её до двери, она обулась, взяла одну коробку — туда мы аккуратно сложили «остальное» — и ушла.
Дверь закрылась, и я постояла в коридоре. В квартире пахло чаем и влажной шерстью. На столе стояла кружка с оленем, в ней заварка уже осела и оставила коричневое кольцо. Я взяла тряпку, протёрла стол, подняла взгляд. На подоконнике лежала пепельница, завернутая в бумагу — её Вика всё же оставила у меня: сказала, что дома некуда. Я переложила её повыше, к плетёной корзине, где лежат рождественские свечи. Пусть будет, но далеко.
Вечером я позвонила Лене и рассказала так, без драм: «Вика принесла папины вещи, мы выбрали три». Лена сказала: «А что, кружки бывают с оленями?». Я засмеялась. С ней можно было так — пружинить и не рваться.
Позже, перед сном, я поставила кружку в раковину, налила туда воды, чтобы не отпечатывалась засохшая коричневая луна. Плюша поскакала по коридору за своим мячиком и уронила его в прихожей, он звякнул — маленьким, детским звуком. Я вдруг поняла, что в моей квартире больше нет ощущения чужого захода. Есть — мой дом. В нём есть кружка, которой пользуются по назначению, и фотография в ящике, и коробка с надписью «папино», которую можно открыть, когда хорошо, и закрыть, когда нужно. Я не выставляю и не прячу. Я выбираю. Это и есть то, чему научила меня сегодняшняя Викина храбрость — прийти с чужими вещами и рискнуть услышать «нет». И моя храбрость — ответить не «да, живи как хочешь», и не «уйди немедленно», а «давай выберем».
Ночью я проснулась от шороха — ветер толкал на ветке сухие листья, и они шептались. Я встала, прошла на кухню, налила себе воды. На столе тихо блестела вода в кружке с оленем — я всё-таки помыла её, не оставила на утро. Не люблю недоделанных дел. Провела пальцем по рисунку — гладкий, выпуклый. И подумала: когда-нибудь Вика заберёт её, а у меня останется оттиск этой кружки на столе — маленький круглый след, который время выведет, а я, может, в какой-то пасмурный день увижу его под солнцем и улыбнусь. И мне будет не больно. Просто тепло. Как сейчас.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Мои Дорогие подписчики, рекомендую к прочтению мои другие рассказы:
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~